Воспоминания разведчика.
Кислов
Виктор Лукич
(14 Октября 1922 года – 30 мая 1968 года)
В 1940
году я окончил 10 классов 452-й школы Таганского района города Москвы. Стал поступать
в Медицинский институт, но не прошел по конкурсу и в ноябре 1940 года был
призван в армию. Службу проходил на Украине. Участвовал в акции по
присоединению Западной Украины к Советскому Союзу. Войну встретил на западной
границе. В ночь на 22-е июня 1941 года часть, где я служил, проснулась от
взрывов, рева самолетов. Так началась для меня война. Очень скоро показалась и
мотопехота немцев. Командир поднял весь личный состав в контратаку и нападение
было отбито. Связь с другими частями прервалась очень быстро. Но наш командир,
памятуя о том, что "врага будем бить только на его территории", сумел
поднять личный состав в контратаку и продвинуться с боями на территорию Польши,
уже занятую немцами, и продолжал идти
вперед, думая, что то же самое происходит по всей линии фронта.
В
результате наша часть оказалась в окружении, но сумела, повернув обратно,
вернуться к границе и включиться в оборонительные бои вместе с другими
воинскими соединениями. Мы испытали полной мерой тяжелые бои при отступлении под напором
фашистских войск. С горечью вспоминаю, что когда оставляли Львов и шли по его
улицам, то из всех громкоговорителей гремела модная в то время песенка:
"Во Львове идет капитальный ремонт, ждем вас во Львове. Сосиски с капустой
я очень люблю. Ждем вас во Львове!" А на тротуарах стояли горожане,
издевательски подпевали и злобно радовались нашему отступлению. Так с тяжелыми
боями дошли до Киева и участвовали в его обороне. Обстановка была очень
тяжелая, но хотя наступление немцев шло стремительно (был конец июля), часть, где я воевал , сумела закрепиться на
высоком берегу Днепра, сдерживая натиск фашистов на своем небольшом участке фронта. Но
неразбериха была ужасная, главное - не было связи с соседними частями и с
Левобережьем, где располагался в это время штаб Юго-западного фронта.
Начальство не знало, как поступить, продолжать оборонять этот подход к Киеву от
немцев или же уходить под их напором, который был очень сильным
Командир вызвал желающего переплыть Днепр с донесением и получить приказ
о дальнейших действиях. Я еще подростком свободно переплывал Волгу в районе
Саратова. Поэтому и вызвался выполнить задание. Когда наступила ночь, я
завернул пакет с донесением и одежду в клеенку и прикрепил ремнём к голове. Плавал я хорошо, тратил силы экономно, так
что достиг левого берега без осложнений. Но только снял с головы узел, чтобы
одеться, услышал: "Руки вверх!" Из кустов выскочили вооруженные
советские солдаты и, не дав одеться, повели куда-то. Я им объясняю, кто я, зачем приплыл, что нельзя
терять время, потому что небольшая воинская часть ждет подкрепления на правом
берегу. Бесполезно! Привели в Особый отдел, доложили, что поймали немецкого
шпиона. Начался допрос. Я говорю,
передайте сначала донесение моего командира, принимайте меры, иначе там все без
поддержки погибнут, а уже потом ведите допрос. Но никакие уговоры не помогали,
сотрудники ОСО твердили только одно - "Сознавайся, с какой целью
переброшен в расположение нашей армии". Наконец был вызван дневальный,
которому передали пакет, чтобы отнес в штаб, а допрос продолжался. Хорошо хоть
разрешили надеть брюки и гимнастерку. Очень скоро меня вызвали в штаб, где
расспросили подробно об обстановке на правом берегу, уточняли место
расположения части. Сказали, что предпримут меры в поддержку людей,
сдерживающих наступление немцев. Меня оставили в штабе под охраной. Но как я
узнал потом, время было утеряно, все, кто был в моей части или погибли, или попали в плен. Вскоре в бою
я был ранен в обе ноги, потерял много крови и был отправлен в госпиталь.
Когда
меня выписали из госпиталя, то направили в город Нальчик в Школу десантников.
Там я прошел обучение в группе разведчиков-одиночек. Учили прыгать с парашютом,
владеть всякого вида оружием, в том числе и холодным, ориентироваться на местности,
читать крупномасштабные топографические карты, водить машину и мотоцикл и
многому другому. Я довольно прилично знал немецкий язык и это тоже имело
значение. Когда кончилось обучение, меня в числе других направили в специальную
часть, откуда с определенными разведывательными заданиями переправляли через
линию фронта. Выполнив задание, нужно было возвращаться, надеясь только на
самого себя, да на везение. Многие не возвращались и что с ними случалось не
знал никто - может быть погибли, может быть были схвачены и помещены в
концлагерь. Редко кому удавалось, выполнив задание, вернуться дважды или
трижды. Мне удалось вернуться шесть раз, за что прозвали меня Витя-счастливчик.
К этому времени я уже имел звание старшего лейтенанта и был награжден двумя орденами
Красной звезды, орденом Боевого красного знамени и медалью «За отвагу».
Командир решил в знак поощрения дать мне небольшой отпуск домой, в Москву.
Не
веря своему счастью, собрался я к отъезду, но вдруг прибежал дежурный с
приказом явиться к начальнику штаба. Оказывается, переброшенный за линию фронта
разведчик не подает никаких вестей, хотя прошли уже все контрольные сроки
радиосвязи. Начальство предложило (а вернее - приказало) мне слетать еще раз,
уточнить, сумел ли мой предшественник выполнить то, что ему поручалось, если же
- нет, то выполнить, доложить по радио и возвращаться. "Вернешься, к Герою
представлю", - сказал начальник. Ну что же оставалось делать, только
сказать "есть!" и готовиться к вылету.
Меня
совершенно не обрадовало обещание получить "Героя", так как больше
всего я хотел улететь в Москву, домой, где я не был с ноября 1940 года, увидеть
маму и папу, немного отдохнуть душой от всего, что успел пережить и
перечувствовать. Кроме этого, томила какая-то тревога: шесть раз, выполнив
задание, возвращался я из-за линии фронта, будет ли седьмой полет таким же
удачным? Написал домой письмо, что жив-здоров, воюю, целую. Это было последнее
письмо от меня, которое получила мама во время войны.
Как
обычно, вылетели ночью. Линия фронта всегда была четко обозначена с высоты
полета особым расположением огней, прожекторных лучей с той и другой стороны,
многими другими признаками, которые становились понятными после многократных
перелетов "туда" и скрытного возвращения "оттуда".
Но на этот раз все прошло не как всегда. Наш
самолет был обнаружен, обстрелян, загорелись оба мотора, командир дал приказ
всем прыгать с парашютами. Я вместе с
другими покинул самолет, парашют раскрылся и начался плавный спуск неизвестно
куда. Кругом раздавались взрывы, стрельба, падал наш охваченный огнем самолет.
И вдруг что-то горящее упало на купол моего парашюта, тот вспыхнул и сгорел в
один миг, а я стал стремительно падать
на землю. Последнее, что осталось в памяти - я увидел, что падаю в лес, на
деревья. И действительно, ломая сучья и
ветки, упал я на землю, сильно ударившись спиной.
Очнулся
я на нарах в блоке концлагеря в плену у немцев. Ноги мне не повиновались,
встать на них я не мог. Значит поврежден позвоночник, понял я. Был день, в
бараке, кроме меня, никого. Потом пришли с работы пленные, рассказали, что
принесли меня рано утром два дня назад без сознания. Среди пленных был врач –
поляк Кастусь, который оказал посильную первую помощь - ссадин, царапин, ушибов
было множество. Остался я жив потому, что упал на лес: деревья, их густые
ветви, самортизировали мое падение, но позвоночник был поврежден очень сильно.
Но, как сказал врач, была надежда, что со временем движение в ногах
восстановится, так как, по его представлениям, были повреждены не сами
позвонки, а отростки; ноги были теплые, значит в них поступала кровь.
Лагерь
располагался на территории Белоруссии. Началась жизнь в плену, мало похожая на
жизнь. Здесь были в основном русские, а также украинцы, белорусы, поляки и другие.
Кастусь приходил с работы и обязательно массировал мне ноги, растирал их,
поколачивал, в общем побуждал к движению. Однажды кто-то из ребят прибежал
утром в наш блок и сказал, что комендант лагеря объявил, что тех, кто не
встанет на утреннюю поверку, сожгут в камерах. Очевидно это явилось сильной
нервной встряской для меня, потому что с помощью товарищей я кое-как встал на
ноги и, поддерживаемый ими с двух сторон, встал в шеренгу на перекличку. С
этого дня я стал ходить, сначала неуверенно, с палкой, а потом все лучше и
лучше.
Получив
возможность ходить, меня стала посещать одна и та же мысль - бежать. Я решился
на побег в надежде найти партизан и присоединиться к ним. Где конкретно
находился наш лагерь я не знал. Кругом были леса и по моим представлениям
должны были быть партизанские отряды. Бежать мне удалось, когда повели нас на
работу. Я шел по разным направлениям, искал партизан. День начинал клониться к
вечеру, хотелось есть, было холодно, и ... никого. Хоть приставляй ладони ко
рту и кричи: "Ау, партизаны, где вы?" Оставалось одно - идти обратно
в лагерь. Уже почти в темноте подошел я, измученный, голодный, к воротам, куда
в это время пропускали возвращающихся с работы пленных. Я присоединился к ним,
прошел в свой блок, получил причитающиеся мне баланду и пайку хлеба и заснул.
Это был
единственный лагерь, среди тех в которых мне пришлось побывать, где условия
были не очень жестокие. Можно было ходить по территории, заходить в другие
блоки, несколько раз водили в баню. Было начало октября. Одеты все были в том,
в чем попали в плен, в летнем обмундировании, уже достаточно потрепанном. Я
вообще был одет в летний комбинезон, который во время падения порвался во
многих местах и был мною кое-как зашит. Я понял, что придется зимовать или здесь,
или где-то еще, куда перевезут, и что надо запасаться теплой одеждой. Я
обнаружил в конце территории лагеря подбитые, искореженные грузовики, в
основном наши родные полуторки. Я ободрал с сидений в шоферских кабинах
дерматин, вместе с обшитой фланелью ватой, и все свободное время занимался
шитьем. В результате у меня появились теплые брюки, бушлат, шапка, что-то типа
валенок и даже варежки. Моему примеру последовали еще некоторые. А вскоре нас
стали перевозить в другие лагеря. Вот когда я полной мерой узнал и
почувствовал, что такое фашистский плен: голод, холод, издевательство,
изощренное унижение, непосильная работа. Было у меня несколько побегов, но все
неудачные - догоняли с собаками, которые были готовы разорвать на куски,
возвращали, избивали, сажали в карцер. Покажется странным, но пережить достойно
пребывание в карцерах (а я в них был заключен не раз), не ныть, не обращаться с
просьбами к охране, мне помогали стихи, которых знал я великое множество. Я
читал их и про себя, и вслух, я погружался в них, полностью отключаясь от
действительности. В начале 1943 года нас перевезли в концлагерь, расположенный
на территории Польши, где мы работали в шахтах, добывали уголь. Поднимали нас
наверх, на воздух, раз в неделю, в
остальное время ночевали в нишах, вырубленных в стволе шахты.
Вскоре
нас снова повезли дальше на запад. Братва нашего вагона договорилась, что будем
пытаться бежать из эшелона. Разобрали пол товарного вагона и выбрасывались один
за другим на ходу поезда, стараясь очутиться между рельсами. Договорились, что
кто уцелеет, соберемся потом вместе и будем пробираться на восток, к своим. Я
тоже выбросился из вагона, поезд протарахтел надо мной. Я старался вжаться в
землю, было очень страшно, да еще, падая, я повредил ногу, которая стала очень сильно
болеть. Поезд умчался, я стал подниматься и чувствую кто-то мне помогает, думал
кто-то из наших, кто выскочил из поезда вместе со мной. Смотрю - батюшки! -
военные, как оказалось потом - венгры, мадьяры. Лопочут что-то по своему и
тащат куда-то. Оказалось к командиру. Доложили, что бежал из эшелона партизан,
русский. Командир что-то прокричал, махнул рукой. Солдаты перекинули веревку
через сук на дереве и приготовились меня повесить. Ну вот и кончилась твоя
жизнь, Витя со Смирновки, подумал я. И вдруг на мотоциклах подкатили немцы.
Увидали, что делают венгры надо мной, стали кричать и, как я понял, распекать их за самоуправство - должны были
испросить у них разрешения на казнь русского партизана. Веревку с моей шеи
сняли и под охраной все тех же мадьяров отправили меня в концлагерь. Так немцы
спасли меня на сей раз от смерти.
Пленных
концлагеря, куда меня поместили, водили на работы на металлургический завод.
Очень тяжелая работа, плохая кормежка, содержание за колючей проволокой под
дулами автоматов - все это доводило до отчаяния. В этом концлагере я подружился
с хорошим украинским парнем Виктором Кюзяренко. В армии он служил в пехоте,
лейтенант, попал в плен вскоре после начала войны и вот с тех пор мотался по
разным концлагерям.
Надумали
мы с ним бежать. Это было все еще на территории Польши. Доходили до нас слухи,
что немцев разгромили под Сталинградом и что на многих фронтах началось
контрнаступление наших войск, то есть линия фронта приближалась к нам, а нам
хотелось бежать ей навстречу. И тогда мы с Виктором разработали план побега, но
не из лагеря, а с завода через сточные люки. Не дожидаясь конца смены, сдвинули
крышку люка, который находился в цеху, загороженный кучами металлолома, и стали
спускаться в эту преисподню. По трубам, в полной темноте, шлепая по воде и
грязи, куда-то пошагали, наивно полагая, что можем выйти где-то за пределами
завода. Представление о времени совершенно потеряли. Но вдруг увидели впереди
полоску света. Подошли ближе и оказались под таким же люком, в какой мы
спускались. Крышка была чуть сдвинута. Осторожно отодвинули ее подальше. Первым
выглянул из люка мой товарищ и помахал мне рукой, чтобы я вылез вслед за ним.
Когда мы оба были на поверхности, оказалось, что, прошагав столько времени, мы
были все еще в пределах завода и вышли в цех, где разливали жидкую сталь в
громадные ванны, вделанные в бетонный пол. Нас схватила охрана, стали избивать.
И тут произошло страшное: громадный немец сильно ударил Виктора Кюзяренко в
лицо и в грудь и тот, не удержавшись на ногах, потерял равновесие и упал в
ванну с расплавленным, раскаленным металлом. Когда это произошло, я так ужасно
закричал, оттолкнул державшего меня немца и в каком-то полном беспамятстве
бросился в закрытое окно, пробил в нем стекла и выпал во двор на кучу шлака.
Лицо и руки у меня были порезаны, я сильно ударился грудью и животом, но я
ничего не чувствовал, я только видел перед собой, как растворился, растаял в
раскаленном металле Виктор, и, поднявшись, с криком бежал куда-то по заводскому двору. Что было потом
выпало из моей памяти. Очнулся я в
карцере, где меня продержали несколько дней, а потом перевезли в штрафной
концлагерь уже на территории Германии.
Здесь я
опять попал на работу в шахту. И снова только нас, советских военнопленных,
неделями не поднимали на поверхность. Кроме того, пленные других стран -
французы, голландцы, чехи и другие - получали через Международный Красный крест
посылки с продуктами, табаком, одеждой. Мы же, советские, не получали ничего.
Сталин объявил, что советские военные, попавшие в плен, являются предателями и
врагами народа, и запретил оказывать помощь через Международный Красный крест
этим людям. То есть мы были брошены своим правительством на верную гибель, не
надеясь ни на помощь, ни на защиту международных организаций.
Но как
всегда оказывались рядом добрые люди, которые помогали нам, советским
военнопленным. Был такой Жан, француз, хороший, приветливый парень. Когда ему
выпадало ночное дежурство по шахте, он поднимал нас на поверхность. Это было
настоящим праздником - дышать свежим воздухом, видеть звездное небо над
головой, мечтать о своем, родном небе и думать о том, что удача еще улыбнется
мне. Когда мы расставались, то обменялись с Жаном головными уборами, что
подтверждало нашу дружбу. Долго у меня хранился его черный берет, я его и в
Москву привез и сыну своему Саше показывал и рассказывал, откуда он у меня и от
кого. Но он был еще маленький и только натягивал его на головку или просовывал
пальчик в дырочку и смеялся. Но до этого тогда было еще очень далеко.
Из
штрафного концлагеря меня перевели в пересыльный лагерь номер 352. Здесь
держали не больше двух недель. Тех, кто был болен или не мог работать от
слабости - безжалостно сжигали. Печи дымили круглые сутки. Я старался работать
через силу, хотя был очень слаб. Весил я в это время килограммов около 50-ти.
Это при моем росте и при том, что всегда был плотным малым. Действительно, как
говорила моя мама, "там, где толстый похудеет, худой помрет".
Вскоре
я попал в концлагерь Заксенхауз. Много я перевидел за время плена концлагерей,
но этот отличался изощренно продуманной системой унижения человека, превращения
его в рабочую скотину без всяких прав, желаний, чувств. Били за все: не так
смотришь, не так дышишь. Я сумел натренировать себя так, что не кричал от боли,
то есть крик был, но где-то внутри меня. Правда, это удавалось только тогда,
когда я знал, что сейчас последует удар - кулаком, сапогом, резиновой трубкой,
набитой песком и т.д. А вот если это происходило внезапно, неожиданно, удержаться
от крика было невозможно. Так один раз при допросе немец воткнул мне вилку в
руку и пропорол ею три борозды, а в другой раз приложил мне к руке горящую
папиросу и долго держал, пока не запахло жареным. Я не ожидал этого, не сумел
подготовиться, собраться и закричал от боли. Шрамы от вилки и от ожога так и
остались у меня на всю жизнь.
Один
немец возненавидел меня за мои хорошие, белые зубы (у него они были черные и
гнилые). Ему доставляло удовольствие бить меня по лицу, по зубам. Я решил бежать
во что бы то ни стало, хотя понимал, что это была бы верная пуля. И вдруг на
утренней поверке спрашивают: "Кто умеет класть мозаику?". Я тут же
сделал шаг вперед. Меня отвели на плац
перед зданием администрации, дали мне в помощники такого же доходягу, как и я,
и велели изобразить герб Вермахта. Получили мы необходимый материал и картинку
с их одноглавым орлом. В эти дни, пока мы занимались творчеством, нас не били,
кормили, подходили, смотрели, говорили: "Гут, гут". И вот наступил
день, когда мы кончили, убрали вокруг весь мусор, подмели, протерли
произведение искусства мокрой тряпочкой и ждем поощрения в виде лишнего куска
хлеба. Приехало высокое начальство, к приезду которого, оказывается, все это и
затевалось. И вдруг разразился скандал: оказывается, я загнул голову орла не в
ту сторону. Били меня жестоко, считая, что я сотворил это нарочно, и в карцере
я отсидел довольно долго. Но могли и расстрелять.
А в
конце лета 1944 года меня в числе других военнопленных перевезли в город Веймар.
Долго стоял наш эшелон на запасных путях. Двери в вагонах не открывали, пищу и
воду подавали через специальное окошко один раз в сутки, через это же окошко
проветривали. Наконец через два или три
дня ночью эшелон куда-то отправился и очень быстро привез нас в Бухенвальд -
громадный концентрационный лагерь. Распределили по блокам. Я оказался в том же
блоке, где содержался Эрнст Тельман. Его незадолго до этого привезли из Моабита
(тюрьма в Берлине), где он находился с 1933 года. У него был отдельный отсек с
усиленной охраной и огороженный дворик, куда его выводили гулять. Я его видел
не раз, когда он в одиночестве совершал короткую прогулку по этому дворику.
Где-то
в конце августа 1944 года его расстреляли. Весть об этом быстро
распространилась по лагерю и во всех блоках заключенные стали гудеть, сначала
тихо, потом все громче. Весь концлагерь наполнился этим гудением, и
продолжалось это минут пять. Надзиратели растерялись и не знали, что делать.
Когда гудение прекратилось, настала какая-то жуткая тишина, весь лагерь замер,
ожидая каких-то тяжких репрессий. И действительно: залаяли овчарки, раздались
выстрелы, хватали зачинщиков и, говорят, расстреливали каждого второго. Вообще
Бухенвальд был очень страшный лагерь.
Мне
представился неожиданный случай покинуть его. Однажды на утренней поверке
комендант лагеря спросил, есть ли среди пленных специалист по постройке
заводских труб. Я тут же сделал шаг вперед, хотя никогда этим не занимался, и
даже неудача с мозаикой меня не остановила. Вызвался еще один. Я очень этому
обрадовался - он, конечно, специалист, подумал я, а я буду выполнять все, что
он скажет. Нас на машине куда-то повезли. По дороге выяснилось, что он тоже
никогда труб не возводил, а, подумав, что я мастер по этому делу, решил быть у
меня на подхвате. Привезли нас на строительную площадку. Труба должна была
возвышаться от поверхности земли, фундамент для нее был уже сооружен. Что там
было под землей нам знать не полагалось, да нам и не нужно было. Нас покормили
весьма неплохо по сравнению с лагерной баландой, сказали, что будут кормить три
раза в день и что труба, высотой
Сначала
у нас никак не получалась правильная окружность в основании. Потом с этим
кое-как сладили и стали класть ряд за рядом, не жалея цемента. Когда труба
достигла уровня моего роста, мы увидели, что она клонится в сторону, как
Пизанская башня. Если класть и дальше так, все просто рухнет. Следуя поговорке
- "утро вечера мудренее", отправились спать в свою бытовку.
Проснулись мы среди ночи от сильных взрывов - оказывается шла бомбежка,
налетели англичане. Это продолжалось довольно долго. Территория стройки была
изрыта воронками, здания были разрушены, а от нашей "трубы" вообще
ничего не осталось. Утром понаехало начальство и прикрыло строительство. Меня с
моим товарищем, по счастью, не вернули в Бухенвальдский лагерь, а вместе с
другими пленными на машинах повезли дальше на запад. По дороге бывалые люди
рассказали нам, что всех, кто принимал участие в строительстве этого
сверхсекретного объекта, должны были уничтожить.
Выгрузили нас в городе Кобленце на Рейне, поместили в концлагерь, откуда
гоняли работать на громадный авиационный завод. Проходя по городу в колонне под
конвоем с автоматами и специально натренированными овчарками, я все-таки
успевал разглядеть улицы, по которым нас вели. По улицам шли люди, были открыты
магазины, как раз мимо ворот завода, где мы работали, в обе стороны шли
трамваи. Как я узнал, Кобленц слился в один город из небольших городков и
трамвай ходил из конца в конец много километров. По ночам бывали воздушные
тревоги: шел 1944 год и английская авиация сильно активизировалась. До нас
доходили слухи, что наша советская армия воюет уже на территории Германии и так хотелось дожить до Победы.
Немцы
от своих неудач на фронте становились еще более жестокими, труд наш - еще
больше каторжным. Я понимал, что силы мои на исходе и надо на что-то решаться.
Я разработал план побега, продумал все до мелочей и совершил невероятно дерзкий
побег. Сначала я все не один раз проиграл в уме, что и как буду делать. И вот
наступил решающий день, когда я понял - сегодня или никогда. Я никого не
посвятил в свой план - мне все нужно было проделать самому.
Утром,
как всегда, нас привели на завод. Работали до обеда. Кормили нас здесь же, еду
привозили из лагеря. Когда нас приводили на завод, то всегда впускали и
выпускали через одни и те же ворота,
причем просчитывал количество пленных входивших на завод и выходивших
специальный прибор, снабженный фотоэлементами. Если цифры о количестве
пришедших утром и ушедших вечером совпадали, - ворота автоматически
закрывались.
Когда
вечером окончилась смена, и мы, как всегда цепочкой по одному направились к
воротам, я пошел самым последним. Я захватил с собой напильник и вместо того,
чтобы наступить на специально вделанный в пол квадрат, ткнул в него
напильником. Ворота закрылись, а я остался на территории завода. Через
несколько минут после ухода пленных должны были из цехов выходить вольные
рабочие-немцы и военная немецкая охрана. Этих минут мне хватило на то, чтобы
надеть в раздевалке длинный плащ с капюшоном какого-то немца и
"спокойно" направиться к служебному выходу. Туда же пошла большая
группа окончивших смену людей. Вместе с ними я вышел на улицу. Сердце у меня
по-моему не билось совсем. Люди, выйдя из ворот, стали расходиться в разные
стороны, я же вскочил в проходивший мимо трамвай, и он меня куда-то повез.
Положение мое было ужасное. На мне длинный плащ, а под ним - полосатая роба
лагерника, куда еду - не знаю, войти в вагон не решаюсь, стою в тамбуре. На
следующей остановке в трамвай вскочила девушка, на рукаве ее кофточки повязка с
буквами "Ost", значит вывезена из России на работу. Решился ее
спросить, куда идет трамвай и где бы мне найти пристанище. Но она, услыхав
русскую речь, страшно испугалась, сунула мне сверточек, который у нее был в
руках, спрыгнула на ходу с трамвая и убежала.
Трамвай
пошел медленнее, очевидно водитель опасался завалов. Было уже темно, слева и
справа тянулись разрушенные бомбежками дома, пустыри. Я решил сойти и
спрятаться в развалинах. Кругом были груды кирпича, пробитые стены, глазницы
окон с выбитыми стеклами и какая-то гнетущая тишина. Я нашел укрытый от ветра
уголок, сел, развернул сверточек, который мне дала девушка. Там было два
небольших кусочка эрзацхлеба помазанных маргарином. Но я был доволен и этому -
голоден был ужасно.
Я вдруг
почувствовал, как я устал, как напряжены нервы, как хочу есть, хочу тепла,
домашнего уюта, как непосильно и тяжело все, что со мной происходило и
происходит с тех пор, как началась война. Вот уже четвертый год я живу в
нечеловеческих условиях, как раб, даже хуже раба - бесправный, всегда голодный,
плохо одетый, лишенный нормальных
жизненных условий. И неизвестно еще, что меня ждет, когда кончится эта
ночь.
Незаметно я уснул. Проснулся утром, когда начало рассветать. Но не это
разбудило меня, а громкая русская речь. Недалеко от меня разгребали завалы
разрушенного дома русские парни. Я незаметно стал наблюдать. Если это пленные,
то почему не в лагерной робе и не видно конвоира - немца? Если не пленные, то
кто? Один парень прошел совсем близко от меня. Я его окликнул. Он подошел.
Терять мне было нечего, я распахнул плащ и он увидел мою полосатую
"униформу". "Сейчас я приведу нашего старшего" - сказал он.
Пришел старший из их команды. Оказалось, что все они были вывезены из
Ростова-на-Дону и Ростовской области на работы сюда, в Германию. Я рассказал,
что бежал вчера прямо с завода, а что делать дальше не знаю. Он сказал, что
вечером, когда кончится работа, они заберут меня с собой, проведут в свой
лагерь, а там будет видно. У них в лагере было самоуправление. Только комендант
был немец, пожилой отставник. Ребята угостили его стопочкой, и он внес меня в
список вывезенных из Советского Союза, из Ростова, молодых Arbeiter (рабочих).
Николай (так звали старосту по блоку) посоветовал мне не называть мои настоящие
имя и фамилию и убавить года, чтобы не было подозрения, что уже воевал. Это
было правильно, так как меня несомненно искали после побега с авиазавода по
всей округе. Я назвался Виктором Кюзяренко, в память о друге, погибшем в ванне
с расплавленным металлом, и убавил свой возраст на три года, тем более, что был
худ и слаб и выглядел совсем мальчишкой. Николай собрал дружков, решая, во что
меня переодеть. Один парень сказал: "Вы ему пока побрейте голову, а я
скоро вернусь". Побрить было необходимо, так как в концлагерях головы
военнопленным брили, но довольно широкую полосу ото лба к затылку смазывали
каким-то ядовитым раствором и на этой полосе волосы почти не росли. У меня к
этому времени волосы отросли по бокам головы, а эта незаросшая полоса выдавала
меня "с головой".
Итак,
мне обрили голову, организовали мытье и уложили спать на нары. В это время
вернулся тот парень, что уходил. Он принес хотя и поношенный, но довольно
приличный серый костюм. "Отправил одного немца домой в трусах", -
сказал он мрачно, - "нечего по ночам ходить". Мне велели спать, а
сами начали колдовать над этим костюмом. Когда меня под утро подняли, брюки и
пиджак были переделаны на меня и совсем другим фасоном, так что даже владелец
не узнал бы, что это его вещи. И вот я со всеми направился на работу разбирать
завалы.
Конечно, положение угнанных из Советского Союза ребят и девушек на
работы в Германию было не из легких, но несравнимо легче, чем военнопленных в
концлагерях. Мне вообще казалось, что я на свободе: мы идем по улицам без
охраны, разговариваем, работаем определенное количество часов, никто не бьет
нас прикладом по спине, не травит собаками. Возвращаясь с работы, мы
располагаем своим временем. Я подружился со старшим нашего блока Николаем и его
помощником Сергеем. Они оба из Ростова, с блатным говорком, да и занимались в
родном городе, как я понял, отнюдь не созиданием социалистических ценностей, а
скорее их отъемом. Они хорошо ко мне отнеслись и мне было все равно, чем они
занимались. У меня есть фотография, чудом сохранившаяся от тех времен, мы
сфотографированы там втроем и на наших лицах написано кто есть кто.
Осенью
в наш лагерь явились представители муниципалитета города Кобленца и местные хозяева-предприниматели
набирать рабочих. Нас построили в шеренгу, а те стали ходить вдоль шеренги и
выбирать. Ну, совсем как чернокожих рабов на рынке живым товаром. Я был худой и
слабый и хоть выпятил грудь и надул щеки, никто меня не брал - кому нужен такой
доходяга. Среди тех, кто выбирал себе рабочих, была одна пожилая женщина. Когда
она проходила мимо меня, наши глаза встретились. Вероятно, в моих глазах была
такая мольба, чтобы она меня выбрала, что она ткнула в меня пальцем и сказала -
"Diese (этот)". Мне выписали справку на имя Виктора Кюзяренко,
уроженца города Ростова-на-Дону, 1925-го года рождения, содержавшегося в лагере
для рабочих с Востока города Кобленца. Подпись и печать. У меня появился
документ!
Моя
хозяйка что-то заплатила сборщику взносов и повела меня к выходу. Я обернулся,
махнул рукой оставшейся братве, кивнул Николаю,
Сергею и пошел. Больше я их никогда не видел, а вспоминаю всегда с
благодарностью.
Хозяйка
и я сели на тележку, в которую была впряжена лошадка, и мы поехали. Начинался
еще один этап моей жизни, каким-то он будет?
Моя хозяйка - фрау Мария Кнобель - имела маленький овощной магазинчик
при доме, который находился на окраине города. Жила она одна, ее единственный
сын погиб на Восточном фронте. Поселила меня фрау Мария в мезонине в маленькой
чистенькой комнатке. Я был такой счастливый - у меня появилась своя, отдельная
комната, я буду в ней спать ОДИН, я могу закрыть дверь, я могу, занавесив окно,
читать, если найду что. В общем я готов
был делать все, что мне прикажет моя хозяйка за то, что она из всей шеренги
жаждущих избавиться от лагерной жизни выбрала меня.
В мои
обязанности входило: уборка дворика и прилегающей к дому части улицы, сарая, где содержалась лошадь,
уход за ней, разгрузка машины с овощами, а также я должен был развозить овощи
по домам постоянным клиентам. Я старался так работать, чтобы ко мне не было
никаких претензий, тем более, что регулярно из муниципалитета приходил служащий
и интересовался, как работает и ведет себя Ostenarbeiter. Фрау меня хвалила.
Относилась она ко мне хорошо, приодела, прилично кормила и я стал понемножку
поправляться.
Я очень
привязался к лошадке. Звали ее Марта. Утром я ее запрягал в небольшую тележку,
укладывал заранее приготовленные пакеты с овощами и развозил их по адресам.
Марта очень боялась бомбежек. Когда воздушная тревога заставала нас в пути, она
останавливалась как вкопанная, вся кожа у нее подрагивала, она закрывала глаза.
Нужно было уговаривать ее не бояться, поглаживать. Я обнаружил, что на немецкую
речь она не реагирует, не слушает команды. Я как-то нечаянно сказал ей
по-русски: "Иди ко мне". Она подняла голову, заржала, подошла ко мне
и ткнулась мордой мне в плечо. И я понял, что это русская лошадка, вывезенная
из России, и что она так же тоскует по родной речи, как и я. Я стал с ней
разговаривать по-русски, рассказывал ей о себе, читал стихи, мечтал вслух о том, как вернусь домой.
А она кивала головой, махала хвостом, а то положит мне голову на плечо и стоит
так.
К
сожалению, скоро нам пришлось расстаться с Мартой. Фрау Мария решила
ликвидировать свою лавочку, так как торговать становилось невыгодно, да и товар
было трудно доставать. Я испугался, боялся, что снова придется вернуться в
лагерь. Но фрау Мария меня успокоила. Она порекомендовала меня своему
знакомому, довольно крупному предпринимателю. Его дом и хозяйство находились в
пригороде Кобленца на берегу Рейна. Он все оформил официально через
муниципалитет. Я распрощался с фрау Марией, поблагодарил ее за все доброе, что
она для меня сделала, сходил в сарай, пошептался с лошадкой, чуть не
расплакался, расставаясь с ней, и отправился к новому хозяину. С помощью фрау
Марии я был прилично одет и даже имел небольшой чемоданчик с кое-какими вещами,
которые она мне дала. Очевидно, это были вещи сына.
Мой
хозяин (его фамилия Бауэр) имел большой дом, много земли при нем, надворные
постройки, гараж, где находилось несколько машин, ему принадлежали
виноградники. Были лошади, коровы, всякая другая живность. Сам Бауэр был
крупный, полный мужчина, громогласный и очень деловой. Его жена целый день
суетилась по хозяйству. Как я узнал позже, их старший сын Вилли сгинул на
Восточном фронте, а младший – Курт чем-то занимался в самом Кобленце. Чем он
занимался - я узнал при весьма трагических для меня обстоятельствах, но об этом
расскажу потом. Была у них и дочка, звали ее Май, совсем молоденькая, лет
17-18-ти.
У
Бауэра были работники: поляк, голландец, чех и вот появился я - русский. Мы
жили в небольшом домике в конце двора. Работы было много, но все это было
несравнимо с условиями концлагерей для военнопленных (это вообще был ужас!) или
с условиями лагеря для угнанных из России. Мы были здесь относительно свободны,
сыты, нам разрешалось есть виноград, фрукты и овощи из сада и огорода. Можно
было в свободное время побродить вдоль Рейна в пределах владения Бауэра. Я даже
видел воспетую Гейне гору, где томилась легендарная Лореляй. Между прочим,
когда я прочел стихи о ней (по-немецки, конечно), оказалось, что ни Бауэр, ни
его жена и дочь никогда их не читали и о Гейне не имели никакого представления.
Основное дело хозяина заключалось в продаже апельсинов, которые он
получал из Испании. Мы (работники) разгружали машины с апельсинами и укладывали
их в ящики. В ящик помещалось
Однажды
Бауэр спросил, кто из нас умеет водить машину. Я сказал, что я могу. Мы
нагрузили две большие фуры ящиками с апельсинами. Бауэр сел в первую машину,
мне велел сесть во вторую и мы покатили,
повезли товар в Бельгию. Я был очень польщен таким доверием и старался
не отставать от машины хозяина. Дорога была очень хорошая, но ведь я был не
очень опытный шофер. Водить машину и ездить на мотоцикле меня обучали в
разведшколе, но практика в этой области была минимальная. И вот на одном
повороте машину тряхнуло, борт ее накренился и несколько ящиков упали на
дорогу. Ящики разбились и апельсины рассыпались по дороге и в кювет. Я
остановил машину, стал собирать апельсины. Откуда ни возьмись набежали
ребятишки. Ну, думаю, сейчас все растащат. Но нет, дисциплинированные немецкие
дети все тащили и складывали в ящики. Когда кончили мне помогать, я им велел
взять по несколько штук апельсинов и они, радостные, побежали домой. А я
включил мотор и помчался догонять хозяина. Проехав какое-то расстояние, я
увидел его машину и самого хозяина, который стоял рядом. Он, оказывается, не
сразу обнаружил, что я не еду за ним, а когда на каком-то повороте не увидел
меня в смотровом зеркальце, решил, что я сбежал. Как же он обрадовался, когда я
подъехал. После этого случая он стал часто брать меня с собою в дальние
поездки.
Проведя
одну очень выгодную сделку, наш хозяин решил всех угостить. В конце сада в
беседке, увитой виноградом, накрыли стол. Было вино, пиво. Собрались мы,
работники, сам хозяин, его дальний родственник. Выпили, закусили и душа у всех
взыграла - все захотели петь. А что петь, когда у каждого свой язык, свои
песни. Поляк затянул "Еще польска не сгинела", я, естественно,
"Шумел камыш", чех и голландец что-то тягучее, но тоже разное.
Оказалось, что все знают "Интернационал" и хотя каждый пел на своем
языке, но всех объединяла мелодия, ее знали все. Хор получился внушительный. И
вдруг, когда мы приступили к третьему куплету, в беседку с криком "Hende
hoсh!" (Руки вверх!) ворвались два местных полицейских. Оказывается,
услышав "Интернационал", они решили, что у Бауэра собралась какая-то
подпольная организация. Бауэр встал им навстречу, назвал по именам, похлопал по
плечу, успокоил, предложил выпить. Очень скоро они очень хорошо назюзюкались и
наш хор, усиленный еще двумя голосами полицейских, затянул все тот же
"Интернационал". Это, конечно, было колоссально - в центре фашистской
Германии, на берегу Рейна раздается крамольная песня, гимн коммунистов.
Так шла
моя жизнь у хозяина. Вроде все было спокойно, я жил под чужой фамилией, никто
не подозревал, что я был военнопленным, офицером Советской Армии. Я очень
поправился, очевидно виноград, который я ел, сколько влезет, сделал свое дело и
к марту 1945 года я весил почти
Очень
хотелось домой, в Москву. Война вот-вот закончится - бомбили нас все чаще и это
радовало меня очень. Главное, что, несмотря на все, я жив и есть надежда дожить
до возвращения на Родину.
Но тут
случились два события, которые могли для меня плохо кончится. Первое событие -
дочка хозяина Май влюбилась в меня, как только может влюбиться довольно
романтическая девочка. Она ходила за мной,
все время выказывала мне свою любовь, говорила, что поедет за мной туда,
куда я поеду. Я понимал, что ее привязанность может мне сильно по-вредить.
Увещевал ее, уговаривал образумиться, ведь я русский, бездомный, бесправный.
Все было напрасно - ходит за мной как тень и смотрит влюбленными глазами.
Несколько раз из Кобленца приезжал ее брат, который всегда свысока
смотрел на нас, работников. Осуждал отца за то, что тот относится к нам без
нужной строгости. Особенно не нравился ему я. Он каждый раз, приезжая на
день-два, учинял мне что-то вроде допроса. Я чувствовал - он что-то
подозревает, может быть мой возраст в справке показался ему не соответствующим
действительности. В общем, он старался меня своими вопросами поймать на
противоречиях. Но я держался настороже и очень контролировал себя. Он всегда
приезжал в штатском, а однажды явился в форме офицера гестапо - вот к какому
ведомству он принадлежал! На этот раз он был особенно придирчив ко мне. Ближе к вечеру он собрался уходить. Я видел, как
отец провожал его до ворот и у них был о чем-то крупный разговор. Курт в чем-то
убеждал отца, тот ему возражал и
недовольные друг другом они расстались. И вдруг ко мне прибежала Май вся в
слезах и говорит, чтобы я скорее убегал, так как ее брат уверен, что я не тот
за кого себя выдаю, что я определенно был военным и что он пошел в гестапо
доносить на меня. Я понял, что медлить нельзя, что я должен перехватить его.
Что будет потом, я не думал и побежал вдоль Рейна по кустам. Вскоре я увидел
впереди себя на дорожке над обрывом к реке удаляющуюся фигуру Курта в
ненавистной мне форме гестаповца. В общем, в разведшколе нас обучили всему
весьма профессионально, а течение в Рейне очень сильное, оно и скрыло следы.
Возвращался я медленно, не зная, как вести себя дальше с Май. Она встретила меня у ворот. Я ей сказал,
что не догнал Курта, да и бежать мне некуда. Она снова заплакала.
Все
последующие дни я был в напряжении, ожидал, что кто-то приедет и
поинтересуется, где Курт. Но шли дни за днями - и ничего. Бомбежки участились
настолько, что гул самолетов и взрывы почти не прекращались. Американцы и
русские стремились навстречу друг другу, немцы были в смятении и из двух зол
выбирали для себя меньшее - предпочитали американцев и боялись прихода русских.
Началась эвакуация населения. Но Бауэр решил никуда не уезжать и пока все шло
своей чередой. То, что Курт не приезжает и не подает о себе вестей никого не
удивило, мало ли, какие перемещения могли произойти в ведомстве, к которому он
принадлежал.
Мне так
хотелось, чтобы в этот район Германии первыми вошли Советские войска. Но сюда
пришли американцы. А вскоре наступил конец войне, полная капитуляция Германии,
в общем - долгожданная Победа!
В
Кобленце были организованы комендатуры по регистрации освобожденных из
концлагерей, из лагерей насильно угнанных. Каждая комендатура собирала людей из
определенной страны. Всем заправляли американцы. Я распрощался с семьей Бауэров
и отправился в Кобленц, нашел комендатуру, которая занималась возвращением в
Советский Союз. Я был хорошо одет, у меня был чемодан с вещами - позаботился об
этом Бауэр. Во-первых, он был неплохой человек, а, во-вторых, ему было
необходимо в сложившейся ситуации иметь репутацию лояльно настроенного немца.
Всех нас, советских людей, собрали вместе и поместили в Лагерь для перемещенных
лиц (так это называлось). Здесь началась жесткая пропаганда не возвращения в
СССР и вербовка, заманивание ехать на работу в Южную Америку, Африку и
Австралию. Перед нами рисовали картины расправы над нами по возвращении на
Родину, говорили, что нас ждут лагеря и расстрелы, что этому уже есть
подтверждение. МВД и КГБ забирают всех, кто был в плену или работал на немцев.
Многие, испугавшись такой перспективы, соглашались, подписывали контракты и
уезжали. Я же хотел только домой, тем более, что никакой вины за мной не было:
за все эти годы я никого не предал, не продал, не выслуживался, даже, находясь в концлагерях, не признавался, что
неплохо знаю немецкий язык, иначе меня могли сделать переводчиком при
коменданте, что сулило более сытую жизнь и кое-какие привилегии, но этим
приближало к немцам и отдаляло от товарищей по несчастью. Я этого не хотел.
Наконец всех,
кто твердо решил вернуться на Родину, стали потихоньку перевозить в более
крупные Лагеря для перемещенных. Я, конечно, уже зарегистрировался под своей
настоящей фамилией - Кислов Виктор. И вот нас довезли до Эльбы. На западном
берегу нас передают американцы, на восточном принимают советские военные,
представители войск КГБ. Отправляли на мост по одному. Пока не подошла моя
очередь, я наблюдал эту процедуру. До середины моста, где установлен шлагбаум,
сопровождает американский военный, дальше до берега ведет представитель
советского КГБ. Я вижу, что вещи отбирают и грузят все подряд на грузовик, а
перешедшего мост ведут куда-то дальше. Когда я увидел все это, я снял с себя
кожаную бельгийскую куртку, разрезал ее ножом на кусочки и бросил их в Эльбу,
то же самое проделал с вещами, бывшими в чемодане и с самим чемоданом тоже.
Оставил только документы, выданные мне американской комендатурой, и несколько
фотографий. И вот меня передали советской стороне, я среди своих, но лица у них
суровые, недоброжелательные, а окрики и команды ну совсем как у немцев в
концлагерях, только что звучат по-русски.
До
сентября 1945 года мы, бывшие военнопленные, служили в советских воинских
частях, но без звания, без погон, хотя нас и обмундировали в форму Советской
Армии. Однажды в расположение нашей части привезли кинофильм "В шесть
часов вечера после войны". Это был первый советский фильм, который я
увидел после того, как попал в плен, что уже само по себе было прекрасно. Но
самое невероятное было то, что я увидел свой район, где жил до войны. Там по
сюжету воинский эшелон идет на запад, на фронт и съемки происходили на отрезке
Курской железной дороги на фоне старообрядческой церкви с ее высокой
колокольней, мелькнула труба стекольного завода, где работала моя мама, мост,
под которым я столько раз проходил... Мне казалось, что стук моего сердца
заглушает все звуки вокруг. Я смотрел этот фильм несколько раз, замирая, когда
начинался этот момент. Длился он всего минуту или две, но все мои мысли были только об одном: скорее
домой.
Отправка
нас в Союз растягивалась на неопределенное время, нужно было ждать, когда
подойдет очередь нашего лагеря. Пока же мы были разбиты на мобильные отряды, которые использовались для
обнаружения, поимки, а если понадобится и уничтожения сопротивляющихся, не сложивших
оружие фашистов. Таких групп было много, разворачивались настоящие бои, гибли
люди. Однажды мы должны были захватить группу фашистов, укрывшуюся в замке
какого-то бюргера в лесу. Окружили все постройки и бросились внутрь с двух
сторон. Я помчался по лестнице, выскочил на площадку второго этажа, а навстречу
мне выскакивает солдат лицо перекошенное, злое и целится мне прямо в грудь. Но
я его опередил, выстрелил первым. Раздался звон разбитого стекла, и я понял,
что выстрелил в собственное отражение в громадном, во всю стену зеркале, не узнав
самого себя. Много раз направлялись мы на подобные операции и очень не хотелось
погибнуть после всего пережитого, хотелось только домой.
И вот в
конце сентября подошла наша очередь отправляться на Родину. Я еду домой: едем по Германии, по
нищей, разрушенной Польше. А вот и наша страна началась, тоже разбитая,
голодная. Не успевает эшелон остановиться - его окружают жаждущие подаяния. А у
нас и у самих ничего нет. Хорошо хоть везут и, хоть и плоховато, но все-таки
кормят. За дорогу мы успели познакомиться, сдружиться, порассказать друг другу
свои "Одиссеи". И вот, наконец, Москва!
Я
пришел домой 22 октября 1945 года, а ушел из дома 18 октября 1940 года - пять
лет прошли и каких лет! Все знакомо: тот же двор, сараи, окна соседей, а вот и
моя дверь на втором этаже нашего небольшого двухэтажного дома. Дверь закрыта. Я
вышел снова во двор, вышли соседи и сначала смотрели на меня как на приведение.
Начались расспросы, слезы, кто-то побежал на завод за мамой. И вот бежит мама -
платок сбился, плачет, никак не может поверить, что я вернулся. А где же
отец? Оказывается он в лагерях под
Архангельском, осудили по доносу еще в 1943 году. Вот так жила моя мама во
время войны - сын пропал, денежный аттестат у нее отобрали, как это делали с
семьями, у которых сын "пропал без вести", муж осужден, все, имевшее
хоть какую-то ценность, после его ареста
конфисковали. Помогала маме только вера в Бога и надежда, что мы вернемся. И
вот я вернулся. Отнес документы в военкомат, а через несколько дней получил повестку
явиться на Лубянку. И начались бесконечные допросы по ночам: вызывали к 12-ти
часам ночи, отпускали под утро. Когда прошло с полмесяца такой изнурительной
жизни и для меня, и для мамы, которая каждый раз не знала, отпустят ли меня
домой и не спала до утра, наступил перелом. Когда мой следователь увидел, что
никакого обвинения он мне предъявить не может, он стал стучать пистолетом по
столу и заорал: "Как же ты, сволочь, выжил, когда столько народу погибло в
фашистских концлагерях. Отвечай!" Я вдруг, решив, будь, что будет, заорал
на него еще громче: "А как ты, сволочь, выжил, когда столько народу
погибло на этой войне?" Он с криком, что сгноит меня в шахтах Воркуты,
выбежал. Я как-то сразу сник, понял, что все кончено, опять начнутся нары,
баланда, унижения, только уже от "своих". Через какое-то время пришел
другой следователь, постарше. Долго листал и читал материалы моего допроса,
задавал какие-то вопросы и повел допрос скорее похожий на беседу: мы курили и
разговаривали. Потом он сказал - "Пойдем, поможешь мне перетащить
сейф". Перетащили сейф по коридору из одной комнаты в другую. Потом он
подписал мой пропуск на выход и сказал,
чтобы я завтра явился в военкомат за документами.
Итак, я
был чист, не осужден, не под подозрением, мне выдали паспорт, но ... дома не
оставили, а 16 ноября 1945 года по этапу отправили в "Фильтрационный
лагерь" (так это называлось), а проще говоря, в лагерь, где работали
бесплатно, только за кормежку. Это был знаменитый лесоповал. Было это под
Вышним Волочком в деревне Гряды. Работа была тяжеленная - пилили вручную
вековые деревья, разделывали, складывали как надо по ранжиру. Количество
выдаваемого на день хлеба зависело от выполнения нормы, а нормы были
непосильные. В общем, рабство, да и только.
У меня
возникла бредовая идея - встретить Новый (1946-й) год дома. Я вышел с
территории лагеря, добрался до станции Вышний Волочок. Поезд из Ленинграда на
Москву стоял там одну минуту. Я сел на ступеньки вагона с той стороны, где не
открывались двери. Поезд помчался.
Был очень сильный мороз, ветер, стал я замерзать,
руки заледенели, не чувствуют, как держатся за поручни. Кое-как пристегнул я
себя ремнем к поручням, отогрел руки под
телогрейкой. Страшная была ночь! Но, в общем, до дома добрался. Новый
год встретил с мамой и тетей Галей.
А потом
проделал такой же путь обратно. Тетя Галя обещала добыть мне вызов на учебу,
тем более, что такой прецедент у нас в лагере был - один парень получил вызов
из института для продолжения учебы и его отпустили.
А пока
все пошло по-прежнему: в 6 утра подъем, до 7-ми завтрак, в 8 выходим на работу,
в 9 приступаем и до темна, затем идем "домой", голодные страшно,
ужинаем и в 9 спать на "родных" нарах. Вот и вся жизнь изо дня в
день, без изменений и потрясений, кроме тех, что всегда холодно и всегда
хочется есть. Хлеб дают в зависимости от выработки и два раза (утром и вечером)
суп и какая-нибудь каша. Днем в лесу грызем редьку. Совсем, как у Некрасова: "... чтоб нажиться, лез
из кожи, лук да редьку ел; ни спины, ни рук, ни рожи, верьте, не жалел".
Правда,
одно "разнообразие" в нашей жизни произошло. В феврале 1946-го года в
стране были назначены первые после войны выборы в Верховный совет. На нашей
полуторке приделали лозунг, белым по красному, - "Все на выборы!" и "Выберем
в Верховный Совет СССР достойных представителей блока коммунистов и
беспартийных!" На этой "нарядной" полуторке нас группами возили
в Вышний Волочок голосовать. Ведь мы были не осужденные, имели паспорта, только
вот вид имели жуткий - грязные, рваные
телогрейки и ватные брюки, изможденные лица, помороженные руки, но все же
советские люди, избиратели. Вот такой фарс.
В конце
августа 1946 года на меня пришел вызов на учебу в Стекольно-керамический
техникум города Лобни Московской области. Это сумела устроить тетя Галя,
спасибо ей. Меня почему-то отпустили, и я закончил свою деятельность дроворуба,
дровокола, дровопила и стал студентом вышеозначенного техникума.
Проучился я там недолго: тетя Галя через сестру Куйбышева устроила меня
младшим библиотекарем в издательство "Советская энциклопедия". Меня
прописали в мой отчий дом, а тут вскоре и батя вернулся из ссылки, поступил на
завод Подъемных механизмов, мама продолжала работать на Стекольном заводе. В
общем жизнь как-то стала налаживаться.
Правда в Отделе кадров издательства я был все время под наблюдением и
подозрением - ходу мне не давали никакого. Я решил учиться и поступил в
Московский полиграфический институт на вечернее отделение, где встретил свою
будущую жену. Ну да это совсем отдельное повествование.
В 1951 году мы вместе с женой окончили
Полиграфический институт. В 1957 году
- МГУ им. Ломоносова. Меня под
нажимом всё той же сестры Куйбышева перевели из младших библиотекарей в младшие
редакторы. Это слово «младший» приводило меня в ярость. Мне было уже 35 лет, я
прошёл войну, страшные немецкие лагеря, проверку наших спецслужб. Не сломался,
не спился, не озлобился, окончил два высших учебных заведения и никакого
продвижения по службе.
Хотя, конечно, атмосфера в стране потеплела: ведь в
1956 году прошел 20-й съезд КПСС, где Хрущев произнес свой знаменитый доклад с
разоблачением Сталина и его окружения в проведении репрессий и уничтожения
миллионов ни в чем не повинных граждан в застенках и лагерях. Вышло постановление и о бывших в фашистском плену
военнопленных.
Говорилось о том, что они - герои, что их надо
отмечать на работе, награждать,
направлять в санатории, лечить и т.д., и т.п.
В январе 1957
года меня вызвали в военкомат и вручили
правительственные награды: медали «За победу над Германией» и «За отвагу».
После этого я решил послать запрос в Министерство обороны, чтобы мне вернули
мои награды, которыми я был награжден до плена:
орден "Боевого Красного знамени", два ордена "Красной
звезды" и медаль "За отвагу". Через некоторое время пришел
ответ, "ничего не подтвердилось". Я съездил в военкомат, показал эту
бумагу, рассказал о своей службе до плена, назвав номер части, под которым мы
(разведчики) числились. Но в перечне всех частей она даже не упоминалась - у нас умели все засекретить так, что и
концов не найдешь. На я этом оставил все попытки вернуть свои награды. Правда,
в 1961 году, когда учредили медаль "За оборону Киева", я
ходатайствовал о награждении меня этой медалью, так как принимал в этих боях
активное участие - я писал выше о том, как с донесением переплывал Днепр. Ответ
был отрицательным, так как сей факт нигде официально не был отражен.
Порекомендовали найти свидетельство очевидцев. Где их найдешь - отступление
1941 года было сплошным хаосом и неразберихой.
Но несмотря ни на что, жизнь моя налаживалась. В1953 родился мой
старший сын Саша, 1960 году сын Костя. Произошли изменения и на работе: в 1962
году перевели меня на должность литературного редактора, в 1966 году – утвердили
научным редактором.
В общем, во всём надо искать и находить хорошее.
Будем жить!
Написано моей бабушкой (Черниковой Татьяной
Григорьевной) по рассказам моего дедушки (Кислова Виктора Лукича).
Кислов
Виктор, 7 класс.