Глава I
Мои родители
МОИ МАМА И ПАПА
Все, что касается
жизни мамы - описано в ее мемуарах. Но кое-чего она не коснулась, так как,
конечно, боялась, что записки ее попадут в чужие руки, а это могло быть весьма
чревато.
Итак,
когда Святику (так в детстве называли моего брата
Святослава, и это уменьшительное имя просуществовало до войны; после войны он
вернулся Славой) был год с небольшим, папу арестовали большевики и из Геленджика, где они жили у родителей мамы, сослали на
Север, в Соловки, в печально известный СЛОН (Соловецкий лагерь особого
назначения). Ему инкриминировали причастность к белой армии, хотя он,
будучи преподавателем гимназии в городе Ельце
Орловской губернии, был призван на первую мировую войну, где ему присвоили
офицерский чин. После войны он вернулся к преподавательской деятельности, не
примкнув ни к красным, ни к белым.
Как рассказывал папа,
их везли в Соловки в товарных вагонах, как скот, и обращались грубо и
унизительно. В Соловках, куда из Архангельска везли в закрытых трюмах парохода,
арестованных поместили в кельи монастыря. Раньше в каждой келье помещался один
монах, ныне набили 15-20 человек. Условия были жуткие: спали буквально друг на
друге, ели, что дадут, в основном это была селедка, то вареная, то просто так,
куском, после чего страшно хотелось пить, но воды давали мало - один бачок в
сутки. Ни о какой личной гигиене не приходилось даже думать. Судили их там же,
уже созданными к тому времени
"тройками". Папе дали 10 лет. За что? За, якобы, борьбу против
советской власти. Доказать что-либо было невозможно. Папа рассказывал мне, что
доходил до отчаяния и единственным желанным выходом считал смерть.
Но только мысль о
семье, о маленьком сынишке, о матери, которую очень любил, останавливала его от
подобного шага. И вдруг появился лучик надежды. Одного заключенного по
распоряжению из Москвы освободили совсем, и он ехал работать в Москву на
какой-то ответственный пост. Сидя в одной келье (камере) они достаточно
сблизились, и он согласился найти возможность передать папино письмо Горбунову,
с которым папа в Ельце учился и кончал гимназию, был с ним дружен. А Горбунов,
как известно, был личным секретарем Ленина. По счастью письмо к нему попало и
вскоре в СЛОН пришло
распоряжение об освобождении папы из заключения. Его освободили, разрешив
проживание в Архангельске, в его пригородной части - Соломбале.
Оттуда он написал домой.
И вот туда в конце
1920 года из Геленджика приехала мама, оставив
Святика своим родителям. Конечно, слово "приехала" какое-то очень
спокойное для того времени. Шла Гражданская война, и проехать от Черного моря
до Белого молодой женщине, одной, с достаточно большим багажом, было
своеобразным героизмом. Мама рассказывала, как она плакала и выцеловывала маленького Святика, как плакала и горевала
бабушка, провожая в такой трудный и опасный путь молодую дочку. Как крепился
дедушка, когда вез ее из Геленджика в Новороссийск на
линейке, запряженной лошадкой. Потом посадка в поезд Новороссийск - Москва.
Вещей было много, ведь ехала на Север, нужны были теплые вещи и многое другое.
До Москвы ехала
несколько дней. Там ей предстояла пересадка. Заплатив какому-то
железнодорожнику, устроила вещи в камеру хранения, а сама отправилась пешком
(транспорт никакой по Москве не ходил) по имеющемуся у нее адресу к друзьям
своей мамы - Курдюковым. Жили они где-то в районе
Садово-Триумфальной и, конечно, путь туда от Каланчевской
площади был не близким. Кроме того, это был декабрь 1920 года, холодно, поздний
вечер, Москва была наводнена грабителями и бандитами и мелкими жуликами.
Поэтому, когда мама добрела до нужного ей дома, была уже ночь, она еле
достучалась в дверь квартиры на втором этаже, куда ее после подробных
расспросов, наконец, впустили. Конечно много
спрашивали о Тане и Лиде (это мамины мама и тетя), ужасались, что мама решилась
пуститься в путь в такое тяжелое время, делали страшные предположения, что
могло случиться с ней по дороге с вокзала по ночной Москве. "Ведь могли
убить, ограбив, и никто бы не узнал, что с тобой случилось. Дома думали бы, что
ты едешь в Архангельск. Муж не знает, как ты говоришь, что ты едешь, мы вообще
не знали, что увидим у себя тебя, дочку нашей любимой Тани. Пропала бы и все. Когда бы это выяснилось". Ну, в
общем, маму как могли накормили, обогрели, уложили
спать. Мамин поезд в Архангельск уходил на следующий день поздно вечером.
Интересный штрих
пребывания мамы в этой семье, в этой квартире. Ну, во-первых, вся квартира
принадлежала прежде семье Курдюковых. Глава семьи -
крупный специалист в области медицины, профессор; его жена кончала вместе с
моей бабушкой Екатерининский институт благородных девиц, т.е. тоже была
образованная, интеллигентная женщина; их дети - сын и дочь - возраста близкого
моей маме. И вот их в собственной квартире "уплотнили" (был тогда
такой термин). Оставили им одну комнату и еще бывшую комнатку для прислуги,
маленькую возле кухни, где профессор Курдюков устроил себе кабинет. Квартиру
наводнили чужие, недоброжелательные люди, которые на их вещах (ведь все
вместить в одну комнату было невозможно) стали устраивать свой быт, построенный
на ненависти, зависти и злобе. Так притесняли и унижали русскую интеллигенцию
повсеместно по всей России.
Но "интересный
штрих", о котором я упомянула, состоит в другом.
Мама рассказывала, что когда они пили чай, она подняла глаза кверху, и в
полумраке (а сидели они с керосиновой лампой - электричество было отключено,
казалось, навсегда) под потолком она увидела устремленные на нее чьи-то глаза.
Она в ужасе спросила: "Кто это там на шкафу?" Ответ был неожиданным:
"А это наш жилец - студент. Он спит на гардеробе, больше негде, ведь нас
уплотнили. Иногда приносит немного хлеба или сахара в уплату за "спальное
место". Вот так вот!
На следующий день
мама с помощью сына Курдюковых достала билет на поезд
в Архангельск, со всеми вещами погрузилась в общий вагон и начался, вернее продолжился ее путь на Север. Если учесть, что
родилась она в Одессе, до окончания гимназии жила там, потом с родителями жила
в Новороссийске и в Геленджике, то конечно было
страшно ехать в холодную, неведомую сторону "у самого Белого моря".
Ехала она очень
долго. Все пассажиры перезнакомились, рассказывали о себе, почему едут на
Север. Кто-то возвращался домой, кто-то ехал на работу, а многие, как и мама,
ехали к сосланным мужьям, радуясь, что они остались живы и, наконец-то, сумели
подать о себе весть. Ведь все эти женщины, и моя мама тоже, ничего не знали о
своих мужьях с тех пор, как их однажды ночью увели из родного дома, оторвали от
семьи, от детей, от нормальной привычной жизни.
В этом поезде,
кстати, с мамой произошел неожиданный эпизод: в нее влюбился молодой красивый
красный командир (краском - их называли), который
ехал к месту своего нового назначения. Он предлагал маме ехать вместе с ним,
рисовал радужные перспективы. Когда мама ему говорила словами Анны Андреевны из
"Ревизора" Гоголя: "Но ведь я некоторым образом замужем", он уверял, что это не имеет
никакого значения. Он бегал на станциях для нее за кипятком, угощал чем-то
вкусным из своего военного пайка и смотрел на нее горящими глазами. Где-то не доезжая до
Архангельска километров 300, ему пришлось вылезти из поезда одному, а мама
поехала дальше в Архангельск.
Прежде, чем я напишу
о жизни мамы и папы в Архангельске, постараюсь рассказать о папиных корнях, о
его семье, где он родился.
Его родители и
родители его родителей были крестьянами Орловской губернии, Елецкой волости,
деревни Гремячее. Из поколения в поколение это были
крепкие, работящие трудолюбивые крестьяне. Отец папы Петр Иванович Черников молодым человеком был взят на военную службу.
Определили его в артиллерийскую часть. Чтобы быть наводчиком орудия, он
проходил специальную учебу. Был он очень способный и необходимый курс
математики (особенно геометрию и планиметрию) изучил отлично. Папа рассказывал,
что его отец сохранил тетради с заданиями по геометрии с такими аккуратными
записями и чертежами, что по ним можно было учиться, как по учебникам. Вернувшись домой после военной службы, он женился. Семья у
них была хорошая, дружная, все помогали друг другу. Мою бабушку со стороны папы
звали Наталья (отчество не помню). Папа, вспоминая ее, говорил, что она была
женщиной необычайной доброты. Папины родители имели 12 детей, среди которых
были и двойни. Некоторые умерли в младенческом возрасте. Но все, кто остался,
выросли помощниками родителям, хорошими хозяевами, стали самостоятельно
крестьянствовать, обзавелись семьями. Все мальчики окончили четырехклассную церковно-приходскую школу. А
мой папа очень хотел учиться дальше. Помещики Пигоревы,
усадьба которых была недалеко, взялись подготовить любознательного мальчика в
гимназию. Их сына - Пигорева Владимира готовил
специально приглашенный учитель, и моего папу взяли к нему в компанию. Оба
мальчика успешно сдали экзамены и поступили в гимназию в городе Ельце. Там же
учился и упомянутый мной Горбунов. После окончания
гимназии, папа поступил в городе Орле в Учительскую семинарию и
был рекомендован, после ее окончания, младшим преподавателем гимназии в Ельце,
которую сам окончил. Работать он начал очень успешно. Был он по натуре
аккуратный, исполнительный и с удовольствием вошел в педагогическую
деятельность.
Но, как я уже
упомянула выше, когда началась война в 1914 году, его призвали в армию. Он
участвовал в военных действиях на юге и в конце 1916 года оказался в Одессе,
где переформировывали его часть. Он был молодой офицер (ему был 31 год), он
бывал в Морском собрании, где и увидал однажды мою маму - она в это время была
в 8-м, последнем классе гимназии, который давал право преподавать в начальных
классах. Их познакомили, но мама не обратила на него никакого внимания. А он
стал ухаживать за ней, даже однажды примкнул к их гимназической компании, где
были девочки женской и мальчики мужской гимназии, и участвовал вместе с ними в
пикнике. Потом их часть куда-то перевели. А тут и революция совершилась. Мама в
это время окончила гимназию и
уехала к родителям в Новороссийск. Ей очень хотелось поехать в
Петербург и поступить на Высшие женские курсы (Бестужевские).
А еще ей хотелось учиться петь, так как у нее был хороший, от природы
поставленный голос. Но заваруха, начавшаяся в стране,
помешала осуществиться этим мечтам, - просто было страшно уезжать из
родительского дома.
А к этому времени мой
будущий папа уволился из армии и вместо того, чтобы вернуться в родной город
Елец, приехал в Новороссийск, разыскал маму и вскоре сделал ей предложение руки
и сердца. Но мама ему отказала. Во-первых, она была еще очень молода, а,
во-вторых, был молодой человек, с которым она была в дружбе уже несколько лет,
они встречались, когда она приезжала из Одессы на каникулы, проводили весело
время с ним и с его сестрами и даже задумывались о совместной будущей жизни. Но
необдуманный мамин поступок все переиначил. Мама и Адя
(так звали молодого человека) должны были
встретиться в условленный час в городском саду. Мама пришла, долго
ждала, а он не пришел. Вместо того чтобы выяснить причину случившегося, мама
тут же написала папе записку: "Я согласна". Радостный папочка с
букетом роз примчался к родителям мамы, сделал
официальное предложение. И чуть ли не через два-три дня все уехали в Геленджик, где у маминых родителей был тоже дом. Там же их
обвенчали. Это был уже 1918-й год. А 12 марта 1919-го года родился у них сын Святик - Святослав.
Два слова о том,
почему Адя не пришел на свидание. Его отчим срочно
отправил в Краснодар по каким-то
неотложным делам (был он коммерсантом и владельцем магазина). Адя поручил своей сестре Марусе сбегать к Шуре (к моей
маме) и передать ей, что он прийти не сможет - уезжает по делу в Краснодар.
Маруся заигралась и забыла о поручении брата. Обнаружилось это, когда Адя вернулся в Новороссийск дней через десять-двенадцать.
Побежал он на Цемесскую улицу. Дом закрыт. Соседи сказали, что Персияновы
уехали в Геленджик. Адя на
пароходе приехал в Геленджик.
Дом заперт. Соседи сказали, что все уехали в Фальшивый
Геленджик. Адя взял
извозчика и велел ехать туда. Извозчик говорит: "Вы тоже на свадьбу
едете?" "На чью свадьбу? - спросил Адя.
"Ну как же, Константин Карпович
дочку замуж выдает, и я уже второй день с парохода вожу туда гостей". Как
потом рассказывал маме Адя (а было через много лет
это "потом", о чем речь далеко впереди), он выпрыгнул из пролетки,
добежал до берега моря, упал ничком и плакал от отчаяния и бессилия. Потом
вернулся в Новороссийск.
Немного о судьбе
папиных родителей после революции. Знаю об этом только то, что к 1917-му году
дедушка мой, Черников Петр Иванович, был крепким,
работящим хозяином на своей земле. Земли было много, так как у него было шесть
сыновей, и на них полагался надел земли от земства (на дочерей - не
полагалось). Дед выписывал сельскохозяйственные машины из Англии; у него в
хозяйстве были сеялка, молотилка, сепаратор и др. Кроме этого, он выращивал
прекрасных коней на продажу - орловских рысаков. Дом был большой, крытый
железом, что было редкостью в крестьянском хозяйстве. Чтобы кормить и растить
свое большое семейство, они с женой трудились от зари до зари. К ним
подключались подраставшие дети, и в доме был порядок и достаток. Папа говорил,
что родители никогда не кричали, никто не ссорился, водку не пили. В общем, все
было хорошо.
Но и до их села
докатились перемены, вызванные революцией. Стали создаваться кооперативы -
предвестники колхозов. У сельчан стали отбирать скот, строения и т.д. Старший
сын дедушки - Иван - сказал отцу: "Отдай все, иначе не сносить тебе
головы". Все старшие дети разъехались кто куда. Родители с младшими детьми
перебрались на окраину села с самым необходимым для существования. Все передали
в сельсовет, не дожидаясь, когда будут отбирать насильно.
Папа рассказывал, что
очень быстро все пришло в упадок на бывшем родительском подворье. Все заросло
лебедой, сельскохозяйственные машины ржавели, брошенные под дождем и снегом,
орловские рысаки, неухоженные, в струпьях, полуголодные, использовались как
обычные тягловые лошади и приобрели ужасный вид. Родители папы недолго прожили
после такой перемены в их жизни и очень быстро один за другим скончались.
Итак, продолжаю
описывать приезд мамы в Архангельск к папе, которого выпустили из Соловков, но жить он должен был на поселении в Соломбале - пригороде Архангельска на берегу суровой
северной реки Северная Двина.
Мама приехала туда в
январе 1921 года. У папы к тому времени была отдельная комната в длинном
одноэтажном бараке: в середине коридор, налево и направо комнаты; в каждой -
семья со своей судьбой, страданиями, неустроенным бытом. Папу определили в порт
учетчиком леса, который сплавляли по Северной Двине. Одежда была плохая, обувь
дырявая, а морозы сильные. В общем, плохо ему было.
Приехала мама.
Привезла теплые вещи, кое-какие продукты, а главное - записку от красного
командира, который ехал с ней в поезде, адресованную начальнику красных военморов (военных моряков), в которой просил оказать
содействие подательнице этой записки. По счастью, это возымело действие. Мама
рассказала этому начальнику, что она и муж ее учителя и хорошо бы работать по
специальности. Их определили обучать военморов, почти
неграмотных. Были созданы классы, папе и маме дали теплые вещи, поставили их на
обеспечение продовольственным пайком. В общем, жизнь стала лучше. Мама всегда
была очень деятельна. Она организовала театральный кружок среди военморов, преподавала танцы (помимо своей основной работы)
в детском доме, шила на дому кто что попросит - и за это шло тоже какое-то
вознаграждение, в основном продуктами (деньги тогда ничего не стоили). Тем, кто
курил, давали папиросы. Мама объявила,
что они с мужем курящие и им тоже давали
папиросы, которые мама обменивала на продукты.
Со многими местными
жителями мама подружилась и очень тепло о них отзывалась, когда рассказывала
мне об этом периоде их жизни. Так шло время. Письма из Геленджика
шли долго, но какая была радость, когда письмо приходило и можно
было узнать, как растет сыночек Святик - ему
шел уже 3-й год.
Конечно, все мысли были
о том, чтобы выбраться с Севера. Маму особенно угнетала полярная ночь: дни
становились все короче и короче, а потом солнышко скрывалось за горизонтом до
весны. Иногда небо чуть-чуть посветлеет
на востоке, но через полчаса-час все снова погружалось
в темноту. И так же неестественным был полярный день без ночной темноты, когда
приходилось занавешивать окно, чтобы имитировать ночь и иметь возможность
заснуть.
Папа снова обратился с просьбой к Горбунову
помочь выбраться из Архангельска, так как он не имел права уехать без
разрешения НКВД, место его жительства (называлось - поселение без права выезда)
было определено четко: поселок Соломбало, пригород
Архангельска. Стали ждать ответа из Москвы от Горбунова. Летом 1921 года
начальник военморов предложил маме и папе совершить с
группой научных работников плавание по Белому морю с выходом в
Баренцево. Они приехали в Архангельск для картографической съемки берегов Белого
моря, уточнения контуров берегов островов Моржовец и Мудьюгский, для наблюдения приливов, которые достигают в Мезенском проливе
А в то время, когда
мама там побывала, все было благополучно. Таким же образом обошли вокруг
острова Мудьюгский, но не высаживались. Хотели
побывать на Соловках, но не было разрешения от НКВД и туда не пускали, ведь там
были страшные лагеря для политических заключенных.
Впечатления у
мамы были прекрасные об этой интересной
экспедиции, и она часто рассказывала об
этом, вспоминая все новые и новые подробности.
Но вот настал
замечательный день, когда папу вызвали в Отдел НКВД в Архангельск, выдали ему
документы на право выезда в Москву, откуда пришло распоряжение
о его освобождении.
Мама рассказывала,
что собрались они очень быстро и в октябре 1921 года сели в поезд и уехали из
Архангельска. Провожали их очень тепло соседи, сослуживцы и военморы-ученики,
желали всего хорошего и благодарили за обучение.
В Москве папе от Наркомпроса (Народный комиссариат просвещения) дали
назначение быть директором школы на станции Шереметево
по Казанской железной дороге недалеко от Москвы. Школа имела два здания: одноэтажное кирпичное возле станции Чухлинка
и другое - двухэтажное - возле станции Шереметево -
деревянный дом, который отобрали у неких Шабановых, оставив им дом поменьше
рядом. На первом этаже были классы, на втором - жилье для педагогов. Папе, как
директору, дали три комнаты.
В этом доме я
родилась 6 июня 1922 года. Время было страшно голодное, мама страдала от
желания есть, а есть было нечего. Вот я и родилась
семимесячная, очень маленькая и слабенькая. Меня тут же дома окрестили -
приходил священник, несли купель и все необходимые аксессуары: боялись, что я
умру некрещеная. Но я выжила и вот живу до сих пор.
В 1926 году в Одессе
арестовали дядю Сашу. Это муж бабушкиной сестры Лиды, Лидии Павловны -
Литвиненко Александр Лаврентьевич. О них мама моя с большой любовью написала в
своих мемуарах, ведь все 8 лет гимназической жизни она жила у них, очень их
любила, даже дядю Сашу больше, чем тетю Лиду, он был добрее, мягче и веселее.
После революции он перестал плавать, работал на судостроительном заводе
инженером-механиком. Жили скромно в той же квартире по адресу улица Чижикова дом 2, только одну комнату у них отобрали, вселив
туда довольно злую особу с семьей. Возможно ей
захотелось всю квартиру... Во всяком случае, дядю Сашу посадили в тюрьму. Был
он сильный здоровый человек. И вдруг вскоре он в тюрьме скончался якобы от
фурункула на шее. Тетя Лида дала маме телеграмму. Она срочно выехала в Одессу.
Им выдали тело дяди Саши, и они похоронили его на Старом кладбище в конце
центральной дорожки у стены, там же, где была похоронена мамина бабушка - Валевачева (урожденная Метике)
Елизавета Александровна. После этих тяжелых переживаний мама и тетя Лида собрали что могли из вещей и поехали в Москву. Так тетя Лида
стала жить с нами. Папа занимал пост директора школы, как я уже писала, мама
учительствовала, а мы со Святиком подрастали.
В декабре 1927 года
мама родила дочку Наташеньку. Это была прелестная, здоровая девочка, кудрявая,
с серыми глазами. Я хорошо помню, как она стала ходить, бегать по квартире. У
нас была приходящая няня, так как мама работала, а тете Лиде нужна была помощь
- ведь на ней было все хозяйство и трое детей.
Но Наташенька
прожила недолго и умерла скоропостижно, когда ей был один год и четыре месяца.
Накануне ее смерти, она с радостью бросилась навстречу папе, который пришел с
работы, и он, даже не сняв пальто, подхватил ее на руки и три раза подбросил ее
вверх. Она смеялась у него в руках и просила еще. Но папа поставил
ее на пол и вдруг ее вырвало. Но это не вызвало особой тревоги, тем
более, что она снова стала играть и бегать. Все обрадовались, что в этот день
она сказала два новых словечка: Святик и конфетка.
А на следующий день,
когда мама и папа были на работе, Наташенька потеряла сознание. Тетя Лида послала
за мамой, мама, прибежав, послала за доктором Кусковым. В общем, и доктора и
папа прибежали, когда она умерла. Отчаянию мамы и папы не было предела. Папа
взял ее на руки, еще теплую, бегал по комнате и кричал: "Наташенька,
Наташенька!" Врачи не знали, как объяснить случившееся,
кто говорил о молниеносной скарлатине, кто о молниеносном менингите. Предлагали
сделать вскрытие, но мама не разрешила. Так похоронили Наташеньку на кладбище
по ту сторону железной дороги, где была когда-то деревянная, резная, как в
кружевах, церковь. Я ее помню. Ее зверски разрушили, как все рушили в 20-х,
30-х годах.
Мама очень трудно
отходила от этой потери. Наступило лето 1929 года, и мы все, кроме тети Лиды,
поехали в Геленджик к дедушке и бабушке. Тетя Лида
осталась, так как чувствовала себя плохо и боялась такой дальней поездки.
Дедушка нас встречал
на лошадке на вокзале в Новороссийске и повез в Геленджик.
Перевалив через перевал, ночевали в Адербиевке. Потом
поехали дальше. Приехали на хутор поздно. Бабушка вышла навстречу, стала
кормить, расспрашивать, утешать маму. И когда все собрались ложиться спать,
привезли телеграмму: "Лидия Павловна умерла". Боже мой! Тут начались
слезы, бабушка и мама в отчаянии. Папа говорит: "Я возвращаюсь в Москву".
Он уехал в Геленджик на линейке, дедушка его довез,
там сел на пароход "Дооб", который доставил
его в Новороссийск, оттуда на поезде в Москву. Он прибежал домой, а ему
говорят: "Только что Лидию Павловну понесли на кладбище. Больше ждать было
нельзя - лето, жара". Папа бегом на кладбище, еле успел - еще крышку не приколачивали и папа смог проститься с тетей Лидой. Хоронили
ее соседи - учителя и тетя Нюша (Анна Михайловна
Власова, техничка школьная, большой друг нашей семьи, а с ее дочкой Таней я
дружила нежной дружбой, о чем, возможно, напишу особо).
Что же случилось с
тетей Лидой? У нее закатился под гардероб клубочек ниток. Она взяла линейку и
стала его доставать и ей в руку вонзилась заноза от днища гардероба. Она
помазала йодом. Но на следующий день рука распухла, посинела. Вызвали врача.
Стали делать по его рекомендации компрессы. Но ничего не помогало, распухла и
посинела вся рука. В общем, тетя Лида умерла от заражения крови (сепсис). Тогда
медицина не имела таких лекарств, чтобы бороться с этим.
Папа уже не вернулся
обратно в Геленджик, а мы провели там лето. Конечно,
я была слишком мала, чтобы понять весь трагизм маминых и бабушкиных переживаний:
умерла Наташа, очень скоро тетя Лида. Мы были дети. Дядя Петя (мамин брат - Персиянов Петр Константинович) привез на хутор своих детей
- Мусю и Толика. Мы были дружные - купались в море, катались на лодке, которую
нам соорудил дедушка, играли, бегали, в общем, жили своей ребячьей жизнью.
И еще одно лето мы
приезжали в Геленджик к дедушке и бабушке, в этот раз
папа и мама взяли вместе с нами дочку тети Нюши Таню
(мы ее звали Тася, чтобы не путать со мной). В этот
же год мы с ней пошли в школу. Учились мы на первом этаже, а жили на втором.
Постепенно, после
таких тяжелых утрат, жизнь входила в привычную колею. Папа и мама работали,
причем мама в этом же году защитила диплом, окончив химико-биологический
факультет (вечернее отделение) 2-го Московского университета и стала
преподавать в старших классах.
Папа, как директор
школы, проводил преподавание, как было заведено прежде в учебных заведениях,
когда он был учителем гимназии. Но тут новации посыпались за новациями. Было
приказано обучать учеников по бригадному методу - класс разбивали на бригады по
пять человек, избирался бригадир, который отвечал уроки за всю бригаду, и какую
отметку получал бригадир, такую же ставили всем ее членам. Естественно, что
кроме бригадира, никто не учился, но из класса в класс исправно переходили все.
Папа активно восстал против этого метода обучения и всюду утверждал, что это
"новшество" со временем отменят, а школы уже успеют выпустить в жизнь
миллионы неучей по всей стране.
Это, конечно,
классифицировалось, как выступление против проводимой партией большевиков
революции в области народного образования. С осуждением позиции папы выступила
часть педагогов во главе с "красным директором" Сутягиным. В то время
в школы, больницы, институты и другие подобные учреждения назначался рабочий с
предприятия, шефствующего над ним. Наравне с настоящим, профессиональным
директором школы, главным врачом больницы, ректором института и т.д. он носил
звание "красного директора", "красного главного врача",
"красного ректора" и т.д. и осуществлял партийный контроль
за деятельностью интеллигенции и докладывал (доносил) свое мнение по
инстанции.
Итак, "красный
директор" Сутягин - слесарь Перовского вагоноремонтного завода - был
приставлен к директору школы (моему папе), как контролирующий орган. Он написал
на папу донос и папу арестовали. Мне было 7 лет, это была весна 1930 года. Я
хорошо помню, что проснулась ночью от громко выдвигаемых ящиков папиного
письменного стола. Почему-то в уме промелькнуло: "обыск" - это слово
уже было в ходу у взрослых. Я в ночной рубашонке вбежала в папин кабинет. Там
все было перевернуто, книги валялись на полу. Мама и папина сестра Дуся
стояли у стены, папа сидел на стуле
полностью одетый в свою неизменную толстовку. Двое военных копались в вещах.
Понятыми были Николай Осипович (математик) и тетя Нюша.
Увели папу под утро. Конечно, по тем временам он отделался довольно
"легко": за приверженность к методике "проклятого прошлого"
в деле обучения советских учеников папа просидел в Бутырской тюрьме
"всего" полтора года, причем половину срока в подземной ее части.
Сколько вынесла за это
время мама трудно передать, а понять я сумела только повзрослев. Часть знакомых
и друзей перестали ее узнавать, часть жалели, но потихоньку. Тут же отобрали у
нас одну комнату - папин кабинет и вселили туда Новикову Анну Ефимовну -
полуграмотную учительницу с мужем-пьяницей и грудным
ребенком. Она тут же начала травлю нашей осиротевшей семьи. Поскольку
проход в предоставленную ей комнату был через нашу столовую, ей доставляло
удовольствие хлопать дверьми, топать, громко нас поносить, через некоторое
время она в нашей комнате поставила кухонный стол и водрузила на него примус,
на котором целый день что-то варилось, жарилось или вываривалось, ближе к ночи
они в комнате начинали рубить дрова. Мама боялась слова сказать в свою
защиту, а я и Святик были еще маленькие.
Совсем выгнать нас из
директорской квартиры не могли до вынесения папе приговора. Мама продолжала
работать, но страшно боялась, что ее уволят.
Наступило лето, мама
хотела отправить меня и Святика в Геленджик к дедушке
и бабушке на море, на фрукты из собственного сада, на молочко от коровки. Но
вдруг от бабушки пришла телеграмма: "Выезжаю, встречайте". Мама
разволновалась, строила всякие предположения, но оставалось только ждать.
Бабушку встречали на Казанском вокзале мама и Александр Руфович
Веселовский - учитель, большой друг нашей семьи; его жена Анна Ивановна была
тоже учительница, а с их детьми Володей, Жорой и Лизой мы дружили.
Привезли бабушку с довольно большим
количеством вещей. Оказалось: пришли из местного отделения
НКВД с распоряжением всю движимость и недвижимость отобрать в пользу
государства (а это - дом, корова, лошадь, домашние вещи и т.д.), дедушку
препроводить без вещей на поселение (фактически - в ссылку) в Сальские степи, а бабушке предписывалось в течение 24-х
часов выехать, куда она захочет, забрав с собой свои носильные вещи и то, что
сможет увезти из домашней утвари. Вот такое печальное было появление
бабушки в нашем доме.
Мама работала, ездила
в Бутырки с передачами для папы, пыталась узнать,
куда увезли дедушку. О дедушке помог выяснить через своих знакомых в Краснодаре
один учитель Люберецкой школы, который был знаком с
папой и часто приезжал к нему в школу "за опытом", как он говорил.
Оказалось, что дедушка
был увезен на поселение в поселок Знаменка. Мама узнала, где это, запаслась
необходимыми документами, дедушкиным послужным списком, из которого видно, что
никакой он не буржуй, а моряк, инженер-механик, всю жизнь плавал, работал.
Сначала мама поехала в Краснодар. Там оказался, по счастью, какой-то человек,
который знал нашего дедушку по совместной работе в Новороссийском порту, когда оба были заняты в
каботажном плавании. Он добыл бумагу с ходатайством, и мама поехала в эту
Знаменку. Нашла она своего отца, нашего дедушку, в жалком состоянии. Из
гордого, красивого человека он сразу превратился в старого, униженного,
уничтоженного старика. Мама увидела его сидящим в чужой розовой рубашке на крыльце
чужого дома, куда его поселили. Хозяева его кормили, за это он помогал им по
хозяйству. Привезенные мамой документы возымели действие и дедушку отпустили.
Какая была радость,
когда мама привезла дедушку домой! Но впереди нашу
семью ждали новые испытания.
Папа все еще сидел в Бутырской тюрьме и ничего определенного маме узнать не
удалось. А тут объявили о всесоюзной паспортизации населения. До этого
"видом на жительство" служили удостоверения личности, выданные на
работе, какие-то справки - в общем, разнобой по всей стране. Поползли слухи о
том, что паспорта дадут не всем, а только
благонадежным. Кому откажут - будут выселены из Москвы неизвестно
куда. Новикова (которую вселили в папин кабинет) заранее торжествовала,
предрекая, что маме, бабушке и дедушке паспортов, конечно, не дадут. "Ведь
они буржуи недорезанные, - говорила она, - между собой по-французски говорят,
может меня ругают, да заодно советскую власть и отец у них к тому же в тюрьме
сидит. Вот выселят их из квартиры и из Москвы - все останется мне и дочка моя будет на ихнем пианине играть".
Все-таки, какая в
детстве цепкая память на всякие мелочи. Я помню день, когда маме, бабушке и
дедушке нужно было идти получать паспорта. Как они волновались, тревожились,
что будет, если откажут, куда ехать, как жить. Они ушли. Мы остались дома со Святиком ждать. Соседи были настороже. Кто-то тревожился за
нас, а некоторые ждали, как развернутся события, кто-то явно злорадничал.
Мы со Святиком с террасы второго этажа увидели, что в калитку
вошли наши дорогие мама, бабушка и дедушка, в руках они демонстративно держали
паспорта так, чтобы все видели, с чем они вернулись. Но, очевидно,
предшествующие волнения не прошли бесследно: у бабушки стало очень часто болеть
сердце, а у дедушки началась болезнь Паркинсона - стали дрожать руки, особенно
правая.
В одно из посещений Бутырок маме сообщили, что папе объявили приговор: его
выпускают из тюрьмы, но без права вернуться домой и к своим обязанностям. Он
получил, как тогда называлось, "минус шесть", т.е. запрет проживать в
шести наиболее крупных городах страны. Папа выбрал Нижний Новгород, куда его и
препроводили из тюрьмы, не разрешив заехать домой ни
повидаться с семьей, ни взять необходимые вещи, не разрешили даже сообщить
семье, какой город он выбрал, т.е. снова наступила полная неизвестность.
В Нижегородском
отделении НКВД его зарегистрировали, объявили, что он не имеет права
преподавать, не имеет права уезжать за пределы города и должен ежемесячно
приходить к ним отмечаться.
В работе папе
отказывали, куда он только ни пытался устроиться. Жил он у очень добрых людей
по фамилии Мусатовы, с которыми познакомился
случайно. Они его приютили, помогали чем могли.
Наконец папа пошел в Отделение НКВД и сказал, что раз они его сюда выслали на
свободное поселение, то пусть найдут ему работу, потому что его нигде не берут.
Как только посмотрят его документы, прочитают справку из тюрьмы, так и
отказывают. Папа сказал, что у него один путь - утопиться в Волге, потому что
нет работы, нет денег, нет жилья, переписку с семьей не разрешают, так что он
не может даже сообщить о себе – положение безвыходное.
В это время в городе
заканчивалось строительство автозавода. Из Отделения НКВД туда позвонили и папу
взяли на должность младшего счетовода. Зарплата была мизерная. Обременять собой
семью Мусатовых папа больше не мог
и он снял угол у одной старушки. Дом ее находился в Канавине,
это заволжская часть города.
Папе разрешили
сообщить о себе домой и мы, наконец, получили сведения обо всем от самого папы.
Мама немедленно засобиралась к нему. Собрала его вещи, постельные
принадлежности, продукты и уехала.
На следующий день
после ее отъезда пришли из Отдела народного образования и вручили повестку на
имя мамы о выселении нашей семьи из квартиры, которая принадлежала школе,
несмотря на то, что мама продолжала в ней же работать. Хорошо хоть не выкинули
нас немедленно, а согласились подождать возвращения мамы из Нижнего Новгорода.
Когда она вернулась, мы стали переселяться. Нам дали комнату
Кое-как мы
разместились: мама, бабушка, дедушка, Святик и я.
Мама разрывалась между
Москвой и Нижним Новгородом, ездила туда по несколько раз в году, дважды брала
меня с собой, возила папе вещи, продукты. А денег катастрофически не хватало.
Все это было очень тяжело. Страдал папа от неустроенной, одинокой жизни,
рвалась мама, понимая, что переехать к нему она не может, да и куда, в чужой
угол? А как оставить стариков-родителей и детей - ведь мы со Святиком были еще школьники. Так оно все и продолжалось.
Папе разрешили
преподавательскую деятельность, причем очень неожиданно. Когда он в очередной
раз явился в Отделение НКВД отметиться, ему предложили прочитать цикл лекций по
политической экономии для сотрудников Отделения. Лекции очень понравились и начальство этого грозного учреждения
рекомендовало папу в Торговый техникум, где он и стал преподавать экономическую
географию. Дела его стали поправляться. Он снял отдельную комнату в нагорной,
центральной части города, недалеко от техникума.
Но все-таки дальнейшая
жизнь моих родителей в разных городах постепенно разъединяла их. Мама целиком
отдалась своей семье в Москве - родителям и детям, т.е. мне и Святику. Приходилось работать в школе в две смены, возить
из Москвы продукты в наш не очень далекий, но все же пригород. А жизнь была
тяжелая: на продукты были карточки, купить одежду, дрова для печки - целая
проблема, а все кругом как-то ветшало и разрушалось. Я помню, как бабушка
однажды трагически воскликнула: "Как еще ходят трамваи?!" Эта фраза
прочно вошла в наш семейный лексикон, когда не хватало слов, чтобы
охарактеризовать очередную бытовую неустроенность или невозможность купить
что-то самое простое и необходимое.
Кстати, после
получения паспортов, мама выхлопотала дедушке пенсию за его многолетний труд
старшим механиком Русского пароходного общества. Пенсия была малюсенькая, но
все равно - это дало возможность дедушке почувствовать себя равноправным членом
общества, пенсионером, уважаемым человеком. Когда он ее получал, он надевал
свой чудом сохранившийся морской китель, морскую фуражку, брал палочку и ехал в
Москву на Мясницкую (ул.Кирова) в кондитерскую.
Привозил оттуда пакетик с халвой и конфетами. Этот пакетик он подвешивал на
пуговицу кителя и с этими вкусными дарами возвращался домой, очень гордый, что
может сам угостить своих близких вкусненьким к чаю.
По-моему, его пенсии хватало на две такие поездки. Бабушка вела наше маленькое
хозяйство: готовила еду на керосинке из продуктов, покупаемых мамой, убирала за
нами, что-то подстирывала и зашивала. Кроме этого,
она давала несколько уроков по музыке, но зарабатывала этим очень мало, так как
стеснялась брать как брали другие. Я помню, что в
месяц она брала 30 рублей. Не помню, что это были за деньги, но если мерочка
картошки на рынке (это такая баночка, куда помещалось приблизительно
полкилограмма картошки) стоила 3 рубля, то можно себе представить, как это было
мало. Мама понимала, что доходы у папы очень небольшие, даже когда он стал
зарабатывать в техникуме больше, чем младшим счетоводом, и никогда не
рассчитывала на его помощь, а старалась сама помочь ему, чем могла.
Время шло. С папой в
Торговом техникуме работала Наталья Васильевна Смирнова. Она преподавала
русский язык и литературу. Это был чудесный, добрый, отзывчивый человек. Она
видела, как одинок, неухожен, просто несчастен наш папа. Она стала оказывать ему
внимание, чисто по-женски в чем-то помогать, сочувствовать. В общем, вся
ситуация привела к тому, что они поженились. Вскоре папе дали маленькую
комнатку, метров 12.
Мама спокойно
восприняла эту новость. Да и мы, дети, не почувствовали каких-то перемен. Наша
семья - мама, бабушка, дедушка, я и Святик -
продолжали жить, как жили. Были очень дружные между собой. Я вспоминаю, что,
несмотря на все беды, трудности, вечную нехватку денег, самую скромную одежду,
мы жили духовно очень богато. Много читали. Наш рояль редко молчал. Бубочка (наша дорогая бабушка) играла совершенно
профессионально, мама часто пела, аккомпанируя себе, приходили к нам друзья
нашей семьи Рощины, два брата, Борис и Жоржик. Борис
пел романсы, томно закатывая глаза и прикладывая ладонь к виску; был он высокий
блондин, несколько манерный (кстати, сгинул в 1937 году после ареста). Жоржик, невысокий шатен, пел запрещенного тогда
Вертинского, очень умело аккомпанируя себе на рояле
одними аккордами. Приходил Миша Распопов, знакомый дедушки и бабушки еще по Геленджику и очень их любивший. Он тоже пел, пел басовые
оперные партии (Демона, Мефистофеля и пр.), причем очень многозначительно
поднимал брови и вставал на цыпочки, так как был небольшого роста. Приходили Миславские - сестры Милочка и Таня и их брат Юра, который
тоже пел оперные партии, но теноровые (Князя из "Русалки", Ленского).
Приезжала из Малаховки Елена Михайловна Юрковская, учительница немецкого языка. Иногда с ней
приезжали ее очень милые дочери, которые радовали всех прекрасным исполнением
классических дуэтов. Непременным постоянным гостем у нас был Генрих Иосифович
Василевский. С ним познакомился наш дедушка, привел к нам, и мы взаимно
полюбили его, а он всех нас. Он был совершенно одинокий, очень пожилой человек.
О своем прошлом не говорил, и мы не спрашивали, хотя понимали, что прошел он
через какую-то трагедию... Был он специалистом в области селекции зерновых
культур, главным образом пшеницы. У него от ВИМА (Всесоюзный институт
механизации сельского хозяйства) была малюсенькая комнатка, метров шести, где
он ухитрялся размещать, кроме самой необходимой утвари, горшочки с рассадой,
над которыми с любовью колдовал, выводя очередной сорт. Бывало, что он просил
разрешения у мамы или бабушки взять меня с собой в Планетарий или в музей, в
Третьяковку, а то и просто погулять по Москве. В общем, в нашем доме он нашел
доброе к себе отношение, с удовольствием слушал пение всех, кто пел, интересно
рассказывал сам.
Однажды он пришел
очень возбужденный и какой-то загадочный. Оказывается, его на улице, возле Дома
Союзов, остановил мужчина, представился режиссером Мосфильма, и предложил
сняться в эпизодической роли барабанщика в фильме "Зори Парижа". Он
согласился, участвовал в съемках и даже получил какие-то деньги, что было не
лишним для него.
Я помню, как мы все
ходили в кинотеатр "Художественный" (кроме бабушки) и с нетерпением
ждали, когда появится на экране Генрих Иосифович. И действительно, он появлялся
крупным планом, похожий, как я
теперь могу сопоставить, на постаревшего Жана Габена.
Его одели в камзол, треуголку, штаны чуть ниже колен на манжете, чулки и туфли
с пряжками. Перед собой он нес громадный барабан, но не широкий, а высокий. Он
возглавлял большую толпу парижан, которые шли на баррикады.
Это было время Парижской Коммуны. Генрих Иосифович выступал очень
важно, барабанные палочки так и мелькали в его руках, он многозначительно
раздувал щеки и был очень представителен. Эпизод длился минуты две-три, но мы
не скупились на похвалы и говорили ему комплименты.
То есть я хочу
сказать, что жизнь шла, не смотря на все беды, насыщенная и интересная. Когда
приходили друзья нашей семьи, бабушка пекла на сковородке неизменные "пляцеки" (очень вкусные лепешки), заваривала чай и все
с удовольствием его пили. Вина не было никогда, да
никто, по-моему, и не испытывал в нем необходимость.
Святик
учился прекрасно. Кроме этого, он много внимания уделял спорту, участвовал в
школьном драмкружке, прекрасно рисовал, писал стихи. В общем, очень талантливый
оказался у меня брат. Я тоже училась хорошо и тоже занималась спортом, но
больше никакими талантами не обладала.
Такое мирное течение
жизни прервалось событием, которое многое изменило в жизни нашей семьи. Уж не
знаю, какими путями, но любивший маму с гимназических лет молодой человек (я
писала о нем) узнал, что она разошлась с мужем. Он написал письмо маме, что
никогда не переставал ее любить и просил стать его женой. Чувство первой любви
взяло верх и мама уехала из Москвы в Новороссийск
"выходить замуж". Об этой стороне маминой жизни я напишу особо, так
как принимала в ней самое деятельное участие.
Мама уехала летом
1935-го года; я перешла в 7-й класс; Святик - в 10-й.
Бабушка и дедушка были нашей опорой, а мы по силе возможности
были опорой для них. В 1936 году я перешла в 8-й класс. Святик
же окончил школу и сдавал экзамены в Архитектурный институт, но не прошел по
конкурсу и до следующих экзаменов поступил работать в школу учителем
физкультуры. Школа была очень далеко - район "Нижних котлов". Работал
он успешно и приносил в дом денежки, что было очень кстати. Конечно он очень
усердно занимался, чтобы снова сдавать экзамены, решив на этот раз не
испытывать судьбу и поступать в Строительный институт, что было несколько
проще.
В этом же 1936 году,
сразу после Нового года к нам неожиданно
приехали из Владивостока жена маминого брата (дяди Пети) тетя Катя с детьми -
Мусей и Толиком. Тетя Катя сказала, что дядю Петю переводят в другую часть (а
был он военным инженером, капитаном), еще неизвестно куда и им придется пожить у нас пока что-то не определится.
Потеснились, приютили.
Муся и Толик поступили в школу, в которой училась я - 348-я в Рязанском
переулке недалеко от Казанского вокзала, куда мы приезжали из
нашего Плющева на электричке.
Через какое-то время
приехал дядя Петя на несколько дней. Был он в
штатском, держался очень неуверенно, настороженно, что-то его явно тревожило.
Уехал он рано утром с тем, что как только устроится, тут же заберет семью. Все
было как-то таинственно и непонятно. И только много позже выяснилось (уже после
войны, когда дяди Пети не было в живых, рассказала тетя Катя), что же произошло
у них во Владивостоке, почему им пришлось все там оставить и совершенно без
вещей срочно уехать.
А случилось вот что.
Дядя Петя с семьей жил
в поселке Сучан (теперь - Пролетарский) под
Владивостоком в военном городке. Часто бывал в командировках, как военный
инженер руководил строительством мостов, переправ и пр. Возвращаясь однажды из
подобной командировки, он с удивлением увидел,
что к нему на вокзале подходит военный, в котором дядя Петя узнал
сотрудника Особого отдела своей части. Тот ему сказал буквально следующее:
"Товарищ капитан, в Сучан не возвращайтесь, вот
вам оформленные документы о переводе вас в другую часть и билет на поезд до
Москвы. Вашу семью я отправил два дня назад в Москву,
объяснив, что вы переводитесь в другую часть без заезда домой.
Постарайтесь приехать к семье не раньше, чем через два-три месяца. Дело в том,
что вы в списке на арест сегодня ночью". И ушел быстро, не прощаясь. Так
дядя Петя был спасен от ареста и гибели,
чего не миновали многие и многие военные в страшные годы 1936, 1937, да и весь
последующий предвоенный период.
Вот почему так
неожиданно, без предварительного сообщения приехали к нам тетя Катя с Мусей и
Толиком.
Мы с Толиком стали
учиться в одном классе и весной 1937 года окончили 8-й класс. Тетя Катя и Толик
уехали в Новороссийск в свой недостроенный дом на Цемесской улице (дом 3). Когда-то, еще в конце 20-х годов,
дядя Петя получил там землю и начал строить свой дом. До отъезда на Дальний
Восток он успел капитально выстроить полуподвал, где должны были разместиться
хозяйственные помещения: кухня, кладовая, ванная. Предполагалось соорудить еще
два этажа с жилыми комнатами, но были возведены только две
стены дома. Переезд во Владивосток прервал строительство. Вот в этот
полуподвал и въехали тетя Катя с Толей. Муся осталась в Москве. В этот год она
закончила 10 классов и вместе со Святиком стала
готовиться к поступлению в Строительный институт.
В начале июля 1937
года я тоже уехала в Новороссийск, чтобы остаться там жить с мамой и ее новым
мужем - Сарибаном Адольфом Ефимовичем.
У меня совершенно
разбегаются мысли, так о многом и о многих хочется написать. Во всяком случае,
следует себя пока ограничить временным рубежом - это, конечно, начало войны с
Германией. В этих временных рамках нужно рассказать о жизни мамы и Ади (ну и
моей, конечно) в Новороссийске, а затем в Москве (уже без Ади(он
был арестован и расстрелян в 1937 году), но с появившейся на свет сестрой Олечкой); о жизни папы и Натальи
Васильевны в Нижнем Новгороде; о жизни бабушки, дедушки, Святика и Муси в
Москве. Какие это были все хорошие, доброжелательные, милые люди. Каждый из них
сыграл определенную роль в моей жизни, в формировании моего характера, научил
общению с людьми, пониманию их и желанию помогать всем, кто нуждался в помощи.
Из “воспоминаний” моей(Кислова Вити)
бабушки – Черниковой Татьяны Григорьевны.